Капли дождя стекали на лист гортензии, потом срывались и шлепались вниз. Я завернулась в махровую простыню и села на подоконник, чтобы видеть, как осыпаются белые цветы, лениво прибиваемые дождем к раскисшей земле. Терпко пахнущий растительной гнилью воздух кружил голову. Одиночество, полное и совершенное одиночество — цель без цели, пряные тропические ароматы и шум дождя, сливающийся с шумом ручья, текущего под сложенной из камней стеной. Осталось только пойти в сад, собрать миску упавшей с дерева мирабели и добавить ее сладость в гармонию еще одного бесцельно проживаемого дня.

«Наконец-то свободна!» — горько усмехнулась я. Пропиталась, как пальма, теплым дождем и одиночеством, достигла полного размягчения.

В глубине зарослей послышался женский вскрик, торопливые слова, потом мужской голос ответил что-то зло и резко. И — шорох осыпающихся камней. До последней интонации знакомая галлюцинация, фонограмма прошлого, отзвук чьей-то смерти. Хотя почему чьей-то? Женщину звали Анной. Анна Брусилова, она когда-то жила в этом доме. Я никогда не видела ее фотографий и представляла Анну светловолосой и сероглазой, с мелкими кудрями и легкой походкой. Она сломала шею, свалившись в ручей, тело нашли наутро. Моя соседка Роза любила рассказывать, как, выйдя собирать ежевику на варенье, заметила внизу что-то светлое и сразу поняла, что случилась беда. Потом была еще Галина, но ту обнаружили лишь на третий день в кустах за дорогой, и Роза досадовала, что поглядеть на убитую не удалось — торговала на рынке хурмой. Но Галина жила в доме на другой стороне улицы, ближе к морю, а здесь — Анна.

Я дохнула на стекло, протерла ладонью и решила не идти в сад. Не из-за голосов, просто — лень.

Цокая когтями по деревянному полу, вошел Дерек, выгнул сильное черное тело, потянулся. «Собака в дождь должна спать», было написано на осоловелой морде. Вздохнув, рухнул на шерстяную дорожку и еще раз потянулся — всеми четырьмя лапами. Закрыл глаза и шумно выдохнул. Пес, песа, единственное, что я привезла сюда из прошлой жизни. Остальное оказалось ненужным.

Убегая тайком из прежнего жилья и боясь оставить малейший след, я надеялась, что повода вернуться не будет. Минимум вещей в багажник, Дерека на заднее сидение, и — куда глаза глядят, слившись с общим потоком машин. Куда придется.

Поток принес на юг, к морю и толпам праздных людей. Город был отвергнут, большой курортный поселок — тоже. Побережье извивалось бусами с нанизанными на нить дороги кемпингами и санаториями. Колеса «девятки» накручивали километр за километром, а непонятная штука трамблер поломалась именно тут, в Горном, словно обозначив конец пути. Крошечное селение между морем и поросшими густым лесом горами, маленькие, неудобные пляжи, дома громоздятся по склонам, зачуханная гостиница, рынок и пара магазинов у причала. Отдыхающих немного, ровно столько, сколько примут на постой, остальные едут дальше.

Мне удалось снять фанерную сараюшку у тощей, загорелой до черноты Мопсы. Это имя такое. Было два плюса — автомастерская по соседству, где мне за десять минут заменили чертов трамблер, и любовь Мопсы к собакам. Другие бы не взяли квартирантку с ротвейлером. Людей хозяйка просто терпеть не могла, видимо, были у нее для этого какие-то основания. А вот пес, ухмылявшийся во всю свою огромную зубастую пасть, вызвал у Мопсы умиление. Глядя, как, усевшись на табуретку, старуха, чешет коричневыми, с артритными суставами руками пузо развалившегося перед ней Дерека, я решила остаться тут.

В сараюшке я прожила месяц. Бродила по склонам, обрывая недозрелый кизил, сидела на камнях у моря, старательно избегала рыщущих в поисках женского общества одиноких мужчин. Ночью, слушая шорох веток по низкой крыше, заказывала себе сны, в которых не было бы Его.

Пару раз звонила матери, сообщала, что все в порядке: есть море, есть пальмы. И снова не оставляла следов — мама может не выдержать и рассказать кому-нибудь, где я. Так что лучше не сообщать. С прошлым порвать легко — уехать, сменить номер мобильника, научиться жить ощущениями одного дня, запретить себе вспоминать. Во всяком случае, вспоминать подробности.

Потом я познакомилась с Андреем и Эммой. Красивая, интеллигентная пара, он — вольный художник, бард и поэт, она — учительница. Но вначале я обратила внимание на их дом. Последняя улица поселка шла вдоль склона горы и отделялась от него глубоким руслом ручья, так что участки располагались только с одной стороны и террасами спускались вниз, из-за них было видно море и выдающийся в него пирс. Этот же дом умудрились выстроить вплотную к склону, который еще и подрыли, чтобы расчистить место для небольшого сада. Извлеченные из горы камни пошли на стены и ограду. От дороги к дому через русло ручья был переброшен мостик, похожий на маленький овринг — стальные тросы и деревянный настил.

Увидев впервые это чудо, я не выдержала и подошла поближе, осторожно шагнула на него, чувствуя, как доски едва заметно покачиваются под ногами. Мелкий прозрачный ручей журчал метрах в восьми подо мной, и невозможно было представить, что весной он превращается в мутный и опасный поток. За деревянную калитку на той стороне мостика я, естественно, решила не соваться. Просто полюбовалась необычным домом — старые каменные стены, плоская кровля и окна с частыми переплетами. С одной стороны была пристроена веранда, увитая виноградом.

Пожалуй, это уединенное и тихое место подходило мне идеально. Но оно было занято. Одно из окон распахнулось, и загорелая брюнетка помахала мне рукой.

Чтобы оправдать свое неуместное любопытство, я спросила:

— Вы комнату не сдаете?

— Нет, — улыбнулась она, — мы просто тут живем.

— Жаль, — вздохнула я. Мне действительно казалось, что этот дом построен именно для меня. Хозяйка, словно прочитав мои мысли, пригласила:

— Да вы заходите, сейчас муж приедет, чаю попьем.

Скорее всего, ей было просто скучно и хотелось поболтать. Но, так или иначе, мы познакомились, и я стала иногда заходить к Эмме. Ее муж Андрей, высокий красивый мужчина лет сорока, был человеком малообщительным. Иногда я чувствовала, что вызываю его раздражение, и тогда старалась побыстрее проститься и уйти.

А потом состоялся тот самый разговор. Эмма сообщила, что им нужно уехать из Горного на два или три месяца — мужу предложили интересную работу в Москве. Так что на время придется переехать. И тут я проявила неожиданную для себя находчивость, предложив ей совершить обмен — я до октября живу в их доме, а они поселятся в моей квартире.

— А твоя семья? — впервые поинтересовался Андрей.

— Квартира пуста, — пожала я плечами. — Больше в ней никто не живет.

Не могла же я сказать, что мой муж Павел бросил меня, трусливо сбежал, даже не поговорив. В начале апреля он со своим приятелем Антоном поехал в Карелию — сплавляться по какой-то реке. Приятель вернулся один. Оказалось, что у моего мужа была давняя любовница, уехавшая в Швецию, и он решил, что с ней ему будет лучше. Отъезд он спланировал заранее, только ничего не хотел мне говорить, чувствуя себя подлецом.

Я бросилась проверять документы — заграничного паспорта Павла не было. Потом пришло электронное письмо — сухое и короткое, в котором муж сообщил, что больше не вернется. Я могу подавать на развод, он не возражает. Деньги и квартира остаются мне. Какие деньги, какая квартира?.. Я не понимала, я ничего не понимала, а пытаясь понять, теряла точку опоры.

Антон зачем-то приходил каждый день, много говорил, но я была не в состоянии слушать ни его, ни маму, только тупо смотрела в экран постоянно включенного телевизора и приходила в себя только тогда, когда Дерек начинал скулить и грохотать пустой миской. Ну ладно я, но как Павел мог бросить собаку?! Этот вопрос мучил меня больше других. Пес, песа, почему он бросил тебя? Ведь у него больше никого не было, только я и Дерек… Оказалось — был. Была.

И тогда я сбежала — от вопросов, на которые не было ответов, от бубнящего телевизора, от сочувственных глаз мамы, от Антона, вдруг вспомнившего, что когда-то он настойчиво ухаживал за мной. Именно тогда меня затрясло по-настоящему… Я решила, что стоит сделать попытку не рехнуться, или сходить с ума в другом месте. Дом над ручьем подходил для этого идеально — для обоих вариантов.

***

Эмма и Андрей уехали спустя три дня.

Я распрощалась с Мопсой, пообещав, что буду заходить к ней с собакой, и попросив разрешения оставить у нее за сараем машину — держать ее на улице перед мостиком было рискованно, а загнать во двор невозможно. Потом позвонила маме, предупредила, что в моей квартире будут жить знакомые.

— Антон себе места не находит, волнуется за тебя, — сообщила матушка. Но мне было все равно, пусть волнуется, если считает это своим долгом. Слушать о том, что жизнь не кончена, я тоже не стала, просто переждала, пока трубка стихнет, и пообещала обязательно подумать над этим.

Первое время я слонялась по дому, пропитываясь ощущением полной отрезанности от мира. Иногда мне хотелось обрубить стальные тросы мостика, и только присутствие пса останавливало. Он ни в чем не виноват. Поэтому валявшийся в прихожей топор я отнесла на веранду и поставила в угол, за плетеный из лозы диванчик. Питалась я поспевающими сливами и абрикосами, изредка покупала в прибрежном магазине длинные мягкие батоны и большие мешки с кормом для Дерека.

Потом пошли дожди. Потемневшее море напоминало старую оловянную миску, тяжелое небо висело над кронами деревьев, связанное с землей струями воды. А в саду зазвучали голоса. Это могли быть разговоры соседей, эхо, отраженное от склона, выяснение отношений забредшей в мокрые кусты парочки. Но звуки всегда были одинаковыми, а слов я разобрать, как ни старалась, не могла. И однажды, бредя под зонтом от магазина, я повстречала болтливую Розу и услышала историю убитых женщин.

— И зачем ты поселилась в этом проклятом месте? — Выложив жуткие подробности, уставилась на меня сквозь круглые стекляшки очков соседка. — Ну ладно, Эммка заговоренная, но ты? Не страшно?

— Нет, — покачала я головой, испытывая странное облегчение. Вот значит, чей голос я слышала — Анны. Галина умерла слишком далеко от дома, так что ее услышать я не могла. — А почему Эмма заговоренная?

— Так никто тут больше жить не мог, дом этот раза три перепродавали, пока они с мужем не купили. Говорят, нечисто там. Все сбегали, не выдерживали. А эти раньше каждый год приезжали, комнаты снимали тут. Так что дом им за бесценок, считай, достался, больше покупателей не находилось. И третий год живут. Вот только впервые жиличку пустили.

Я пожала плечами. Объяснять любопытной пенсионерке, что мне уже нечего бояться, я не стала.

Потом я еще не раз терпеливо выслушивала Розу, которая, похоже, постоянно караулила меня у дороги, чтобы нагнать страху. История гибели Анны, помимо сломанной шеи, украсилась жуткой раной на голове, а Галины — тем, что у нее был роман с сумасшедшим. Желтое лицо человека, которого в Горном считали безумцем, я иногда видела за давно не мытыми стеклами окон углового дома. Он жил один, и только сводная сестра порой навещала беднягу, чтобы принести еды.

Мне Муса, так его звали, казался безобидным и несчастным. Говорили, что уже лет тридцать он не выходит из дома — боится. Вроде бы в детстве мать за что-то наказала его, велев сидеть дома три дня, а он не послушался и выбежал во двор, где на него слетела с дерева огромная черная птица. Парень, видимо, получил серьезное нервное расстройство, и с того времени при попытке вывести его за дверь падал на землю и бился в судорогах. Родители Мусы давно умерли, а он так и сидел один, не покидая четырех стен.

— Бегала к нему Галка, — теребя английские булавки, пришпиленные к замусоленному халату, сплетничала Роза. — Да кто ей указ? Разведенка была, гулена. Не брезговала, что Муса желтый и страшный. Когда ее убили, он там, у себя, как в клетке метался, плакал. А все одно, не вышел. И милиция к нему приходила, да отстала. Что с него взять — безумный.

Отчего-то историю несчастной любви Мусы было слышать совершенно невыносимо. Я отворачивалась и спешила к себе, укрыться за ручьем, сидеть на старой скамейке, глядя, как носится за стрекозами Дерек, слушать, как осыпаются абрикосы и кричат в небе чайки.

Вечерами я читала. Забиралась с ногами в продавленное кресло и буквально проглатывала книгу за книгой, не помня ни содержания, ни названий. Иногда так и засыпала, свернувшись калачиком. Просыпалась лишь на рассвете, оттого что Дерек начинал скулить и скрести дверь, просясь погулять.

В доме была всего одна комната, но огромная, с четырьмя окнами, симметрично расположенными с двух сторон. На глухой стене, обращенной к склону, висели рисунки Андрея, выполненные углем и сангиной. С противоположной стороны были выгорожены небольшая кухня и душевая. Туалет, деревянная будка, находился в саду. Газовая плита, газовая колонка для душа, водопровод и электричество. Больше в доме никакого благоустройства не было, даже телефона. Порой, прижавшись щекой к неровно оштукатуренной стене, я слушала тихие жалобы дома на непрочность крыши, на трещины в кладке, на отсутствие нормальной печи, из-за чего зимой нужно было включать обогреватель. Хотя зима тут короткая и теплая.

Я никогда не включала радио, не жалела, что нет телевизора или самого простого проигрывателя. Но зато я научилась слышать мягкое скольжение толстых полосатых улиток по веткам кустов.

Дождливый период сменился неустойчивым — с утра могло безмятежно сиять солнце, а после обеда набегали плаксивые тучи, и снова грязные ручейки, текли по садовым дорожкам, унося опавшие с кустов цветы. Под вечер дождь обычно прекращался, и наступало время душных молочно-белых туманов, поднимавшихся от земли к постепенно темнеющему небу. Отсыревшая мебель, разбухшие от влаги книги, плесень на хлебе: теперь время отмерялось дождем и не-дождем.

Месяц такой жизни я решила как-то отметить, поэтому купила на рынке бутылку розового прошлогоднего вина и лаваш.

От вина голоса стали слышнее, но слова по-прежнему были неразборчивы. Может быть, все дело в тумане, решила я и вышла в сад. Поздно — послышался шорох камней и мягкий звук падения тела на камни. Я свесилась за стену, ограждавшую ручей, но внизу все тонуло в белом киселе. Первое время после переезда я боялась, что Дерек может свалиться с высоты. Зря боялась — пес даже не приближался к ограде.

Голова слегка кружилась. На той стороне ручья под порывом ветра встряхнулась невидимая в темноте магнолия, и на меня полетели холодные капли. Ветер с моря раздувал туман и остужал пылающие щеки. Я обернулась к дому, к его уютно светящимся окнам. Задернутые разноцветными шторами стекла казались витражами.

Что там говорила Роза о заговоренности Эммы? 

Продолжение в соедующем номере.