Минувшей осенью в этой жизни начали происходить странные вещи. Сперва я разочаровался в собственной секретарше. До тех пор Элен казалась мне чертовски сексапильной, но тут я стал подмечать за ней некоторую удручающую простоватость, например, привычку, хрумкая, тщательно подъедать лед в бокале после выпитого коктейля. А, прислушавшись как-то к ее репликам, я с досадой констатировал, что она просто глупындра.

Дальше — больше. Вместо того, чтобы поехать в развеселую компашку, определенно обещавшую новые флирты, я неожиданно для себя остался дома, где попивал чаек и увлеченно трепался, представьте, с собственной женой.

Наконец, я заметил, что в туалете по известному поводу задерживаюсь все дольше, а там постиг и смысл грустного стариковского афоризма — о единственном в жизни удовольствии, за коим не следуют муки совести…

Так я попал в цепкие лапы своего приятеля-уролога. «М-да, — философски буркнул он, энергично намыливая руки после возмутительных манипуляций с моим бедным телом. — Чего ты хочешь? Уже к сороковнику душа каждого второго мужика исполосована рубцами разочарований, потерь, предательств, можно сказать, живого места нет, одна соединительная ткань…»

«Крепись, дружище, — мягко подытожил приятель, приобнимая меня за плечи. — С этим тоже живут». Конечно, он гуманно не стал лишать меня надежды: всучил кучу рецептов, велел записаться на массаж, блюсти диету… Знаем-знаем про этот психотерапевтический приемчик под названием плацебо: больному в качестве младенческой пустышки прописывается куча безвредных, но и бесполезных процедур. В общем, отложил я это дело до понедельника, потом до начала следующего месяца, до Нового года…

И тут я с изумлением обнаружил, что жизнь моя стала как-то странно меняться. Во-первых, я …разбогател. Суммы, которые раньше без счета спускались на сомнительные приключения, стали скапливаться в моих карманах, подобно рекламкам в почтовом ящике. Напрасно каждый вечер тысячи, десятки тысяч клонов моей секретарши отчаянно посылали мне сигналы, исполненные глубочайшего смысла. Они многозначительно терзали своими наманикюренными пальчиками а-ля Фредди Крюгер незажженную сигарету за барными стойками… прицельно роняли перчатку на эскалаторах метро… застывали трогательными растерянными столбиками у распахнутых капотов своих «Мазд» и «Дэу»… Я же отсиживался дома перед телевизором и только посмеивался.

Со временем я стал натыкаться на собственные заначки и вынужден был постепенно, мелкими траншами, чтобы не вызвать подозрений у жены, запустить их в семейный бюджет. Ладно, в конце концов, благотворительность нынче в моде.

То же происходило и с моим свободным временем. От нечего делать я накинулся на книги, добытые еще по талонам за сданную макулатуру в конце 80-х. Но роман Дрюона о французских королях как-то не пошел, а вот брежневская «Целина» в свете недавней экранизации показалась любопытной. Что поделаешь, если в те времена мне было не до политики…

В опере, куда меня удалось вытащить жене, я не просто тупо вперился в сцену, но и впервые попытался вслушаться, «что ж они там поют». И был приятно удивлен. Актеры старательно воспроизводили даже просторечный североитальянский говорок: я помнил его еще с тех пор, как на Красной площади клянчил жвачку у потомков Монтекки и Капулетти. Даже подумалось: а не взяться ли за этот дивный язык всерьез…

Вообще-то мой недуг — не очень-то под стать шумным разноязыким вечеринкам, всем этим современным пати. Зато качественный хронический простатит очень даже гармонирует с настоящей гаванской сигарой, дорогим костюмом из английской шерсти, массивным перстнем, креслом-качалкой, пылающим камином, породистой собакой у ног, пледом, седыми баками, семейными фотографиями на стене в рамочках красного дерева, датированными не позднее середины прошлого века…

Восседая (или возлежа?) однажды в таком кресле, я задумался: а что, если угасание «второго сердца мужчины» — естественное для зрелого человека последствие смены жизненных приоритетов? А болезнь… Может, это как раз то, что происходит с нами в молодые годы?

«Меня не интересуют новые женщины, меня интересуют только новые впечатления», — заметил однажды Конфуций. Потомки расценили это как гениальный афоризм, но, может, то был вопль души урологического больного? Вообще очень жаль, если биограф не выказывает плотоядного интереса к истории болезни своего гения. Остается лишь догадываться, сколь многое исполины мысли, страдающие простатитом, создали и еще создадут для простых смертных, не менее страдающих от отсутствия такового.

И вот еще о чем я думаю. Пора создавать нам поселения хомо сапиенс, счастливо освободившихся от гнета первобытных инстинктов. Ясно, что Вождь в такой экологической среде определенно не загнулся бы от постыдной болезни, да и Поэта не довели бы до дуэли. А Генеральный прокурор и подавно не засветился бы на всю страну без исподнего…

Что до моей супружницы, то она относится к подобным идеям вполне лояльно. Я, можно сказать, ее подготовил, когда в минуты семейных сцен, исчерпав все аргументы, не раз грозил произвести над собою операцию по смене пола. Так что теперь она сразу смекнула, что преимуществ в ее новом положении все же больше, нежели недостатков. По крайней мере она уже не терзается подозрениями по поводу мужниных измен, равно как и насчет того, что в один прекрасный день дражайший супруг бросит ее ради молоденькой.

Кстати, почему-то именно теперь я стал пользоваться повышенным вниманием у противоположного пола. Где ж вы, милые, раньше-то были? — хочется воскликнуть мне. Впрочем, как человек осмотрительный, я ничего для себя наперед не исключаю. Пока представляю, что просто взял паузу. Вдруг все вернется — к этому тоже надо быть готовым…

Кое-что мной, конечно, предпринимается. Я по-прежнему наблюдаюсь у своего приятеля-эскулапа, он так же скрупулезно назначает мне лекарства, диеты, процедуры. Я поддакиваю и… делаю все наоборот. Каждую неделю — разгрузочный день. Это значит — побольше острого, жареного, соленого, причем после каждого нового блюда — добрая рюмашка. В завершение плотного обеда — непременная сигара. И, наконец, самое главное, какой бы силы воли это ни требовало, — малоподвижный образ жизни. Я, например, выбрал состояние приятственной полудремы в своем уютном кресле-качалке. Пока держусь.

Ну а если и впрямь все вернется… Что ж, буду крепиться. В конце концов, с этим тоже живут…начали происходить странные вещи. Сперва я разочаровался в собственной секретарше. До тех пор Элен казалась мне чертовски сексапильной, но тут я стал подмечать за ней некоторую удручающую простоватость, например, привычку, хрумкая, тщательно подъедать лед в бокале после выпитого коктейля. А, прислушавшись как-то к ее репликам, я с досадой констатировал, что она просто глупындра.

Дальше — больше. Вместо того, чтобы поехать в развеселую компашку, определенно обещавшую новые флирты, я неожиданно для себя остался дома, где попивал чаек и увлеченно трепался, представьте, с собственной женой.

Наконец, я заметил, что в туалете по известному поводу задерживаюсь все дольше, а там постиг и смысл грустного стариковского афоризма — о единственном в жизни удовольствии, за коим не следуют муки совести…

Так я попал в цепкие лапы своего приятеля-уролога. «М-да, — философски буркнул он, энергично намыливая руки после возмутительных манипуляций с моим бедным телом. — Чего ты хочешь? Уже к сороковнику душа каждого второго мужика исполосована рубцами разочарований, потерь, предательств, можно сказать, живого места нет, одна соединительная ткань…»

«Крепись, дружище, — мягко подытожил приятель, приобнимая меня за плечи. — С этим тоже живут». Конечно, он гуманно не стал лишать меня надежды: всучил кучу рецептов, велел записаться на массаж, блюсти диету… Знаем-знаем про этот психотерапевтический приемчик под названием плацебо: больному в качестве младенческой пустышки прописывается куча безвредных, но и бесполезных процедур. В общем, отложил я это дело до понедельника, потом до начала следующего месяца, до Нового года…

И тут я с изумлением обнаружил, что жизнь моя стала как-то странно меняться. Во-первых, я …разбогател. Суммы, которые раньше без счета спускались на сомнительные приключения, стали скапливаться в моих карманах, подобно рекламкам в почтовом ящике. Напрасно каждый вечер тысячи, десятки тысяч клонов моей секретарши отчаянно посылали мне сигналы, исполненные глубочайшего смысла. Они многозначительно терзали своими наманикюренными пальчиками а-ля Фредди Крюгер незажженную сигарету за барными стойками… прицельно роняли перчатку на эскалаторах метро… застывали трогательными растерянными столбиками у распахнутых капотов своих «Мазд» и «Дэу»… Я же отсиживался дома перед телевизором и только посмеивался.

Со временем я стал натыкаться на собственные заначки и вынужден был постепенно, мелкими траншами, чтобы не вызвать подозрений у жены, запустить их в семейный бюджет. Ладно, в конце концов, благотворительность нынче в моде.

То же происходило и с моим свободным временем. От нечего делать я накинулся на книги, добытые еще по талонам за сданную макулатуру в конце 80-х. Но роман Дрюона о французских королях как-то не пошел, а вот брежневская «Целина» в свете недавней экранизации показалась любопытной. Что поделаешь, если в те времена мне было не до политики…

В опере, куда меня удалось вытащить жене, я не просто тупо вперился в сцену, но и впервые попытался вслушаться, «что ж они там поют». И был приятно удивлен. Актеры старательно воспроизводили даже просторечный североитальянский говорок: я помнил его еще с тех пор, как на Красной площади клянчил жвачку у потомков Монтекки и Капулетти. Даже подумалось: а не взяться ли за этот дивный язык всерьез…

Вообще-то мой недуг — не очень-то под стать шумным разноязыким вечеринкам, всем этим современным пати. Зато качественный хронический простатит очень даже гармонирует с настоящей гаванской сигарой, дорогим костюмом из английской шерсти, массивным перстнем, креслом-качалкой, пылающим камином, породистой собакой у ног, пледом, седыми баками, семейными фотографиями на стене в рамочках красного дерева, датированными не позднее середины прошлого века…

Восседая (или возлежа?) однажды в таком кресле, я задумался: а что, если угасание «второго сердца мужчины» — естественное для зрелого человека последствие смены жизненных приоритетов? А болезнь… Может, это как раз то, что происходит с нами в молодые годы?

«Меня не интересуют новые женщины, меня интересуют только новые впечатления», — заметил однажды Конфуций. Потомки расценили это как гениальный афоризм, но, может, то был вопль души урологического больного? Вообще очень жаль, если биограф не выказывает плотоядного интереса к истории болезни своего гения. Остается лишь догадываться, сколь многое исполины мысли, страдающие простатитом, создали и еще создадут для простых смертных, не менее страдающих от отсутствия такового.

И вот еще о чем я думаю. Пора создавать нам поселения хомо сапиенс, счастливо освободившихся от гнета первобытных инстинктов. Ясно, что Вождь в такой экологической среде определенно не загнулся бы от постыдной болезни, да и Поэта не довели бы до дуэли. А Генеральный прокурор и подавно не засветился бы на всю страну без исподнего…

Что до моей супружницы, то она относится к подобным идеям вполне лояльно. Я, можно сказать, ее подготовил, когда в минуты семейных сцен, исчерпав все аргументы, не раз грозил произвести над собою операцию по смене пола. Так что теперь она сразу смекнула, что преимуществ в ее новом положении все же больше, нежели недостатков. По крайней мере она уже не терзается подозрениями по поводу мужниных измен, равно как и насчет того, что в один прекрасный день дражайший супруг бросит ее ради молоденькой.

Кстати, почему-то именно теперь я стал пользоваться повышенным вниманием у противоположного пола. Где ж вы, милые, раньше-то были? — хочется воскликнуть мне. Впрочем, как человек осмотрительный, я ничего для себя наперед не исключаю. Пока представляю, что просто взял паузу. Вдруг все вернется — к этому тоже надо быть готовым…

Кое-что мной, конечно, предпринимается. Я по-прежнему наблюдаюсь у своего приятеля-эскулапа, он так же скрупулезно назначает мне лекарства, диеты, процедуры. Я поддакиваю и… делаю все наоборот. Каждую неделю — разгрузочный день. Это значит — побольше острого, жареного, соленого, причем после каждого нового блюда — добрая рюмашка. В завершение плотного обеда — непременная сигара. И, наконец, самое главное, какой бы силы воли это ни требовало, — малоподвижный образ жизни. Я, например, выбрал состояние приятственной полудремы в своем уютном кресле-качалке. Пока держусь.

Ну а если и впрямь все вернется… Что ж, буду крепиться. В конце концов, с этим тоже живут…

Москва, Россия