Об этих собаках писал нам, моим сестрам и мне, наш отец. Но его письма приходили тогда из очень далекой, невообразимо далекой нереальности.

А вот как-то на днях я перебирал забытые документы. Среди них были три билета. И вспомнил я то, что со мной тогда приключилось. Два из этих билетов были для проезда на двух пассажирских пароходах, а третий — на самолет. На этом третьем, стоимостью в 11 рублей, значится фамилия пассажира Васильева. А я не Васильев, хотя по этому билету 28-го августа 1972 года я действительно летел из села Богучаны в город Красноярск. На этом билете дата, 28-е августа, означает дату вылета самолета, а дата продажи билета переправлена вручную с 28-го на 25-е августа. Оба билета на пароходы помечены тем же 28-м числом августа того же года. Тут-то и получается ну совсем не то. Я выехал автобусом из Красноярска 26-го рано утром. В тот же день, 26-го августа, «скоростное судно с подводными крыльями» доставило меня по Енисею до Широкого Лога, где Ангара впадает в Енисей. Стоимость проезда: 10руб. и 13коп. Здесь, того же 26-го, я пересел за 7 руб. 68 коп на плоскодонный пароходик и во второй половине следующего дня, 27-го августа, добрался до места моего назначения — села Богучаны на Ангаре. Значит, с датами не все в порядке, а почему — я так и не разгадал. А если бы я и разгадал, то получилось бы, что по сценарию КГБ, сулившего мне «зеленый» свет, я никак не мог быть 28-го августа 1972 года в аэропорту Богучаны, чтобы лететь в Красноярск.

Летом 1962-го я работал полтора месяца в старом деревянном, полупрогнившем, полуразвалившемся красноярском цирке. Я воспользовался оказией и пошел в штаб КГБ, в отдел лагерей, узнать, как мне доехать до села Богучаны на могилу отца. Мой отец подвергся сталинским чисткам в 1938 году. Ему дали 10 лет лагерей по обвинению в «международном империализме». Под этим названием советские коммунисты подразумевали «сионизм». Сначала он попал в Магадан на золотые рудники. Там заключенные образовывали очередь, чтобы подставить свое горло под приводной ремень шахты… Когда началась Великая Отечественная, всех политических перевезли в Тайшет, подальше от возможных оккупантов. Мой отец родился в Под-Волочиске. Он когда-то учился в берлинской медицинской академии на фтизиатра. Он не закончил. Полы его пиджака с дырявыми карманами надули вихри ветров революций и приземлили в сталинских лагерях Сибири. В госпиталях лагерей он работал фельдшером. Там, в лагерях, шаманы и целители обучили его знаниям народной медицины. Он приобрел известность и лечил многих, включая больших начальников и их семьи. За воротами этого лагеря всегда стояла длинная очередь свободных людей к нему на прием.

Вот какую историю рассказала мне моя мать: у начальника лагеря Тайшета заболел сын, маленький мальчик. Его возили ко всем светилам медицины и в Союзе, и за рубежом. Он умирал. Он, наверное, и умер бы, если бы мать мальчика наконец-то не принудила мужа позвать моего отца. Отец вылечил его. Так он приобрел свою известность врачевателя. Эта известность преследовала его до конца жизни и принесла ему много несчастий. Через десять лет ему определили «вольное» поселение в какой-то южноазиатской республике Сибири. Он не поехал туда. Он задумал бежать в Израиль. Он приехал к нам, его жене и детям, в Одессу. Побыл с нами, его детьми, неделю и отправился к матери в село Гандрабуры, что в Одесской области. Выехать у них вдвоем не получилось. Он нашел себе жилье и опять стал практиковать свою медицину. И опять стал приобретать известность, но через полгода был схвачен и отправлен на «вольное» поселение. В этот раз в село Богучаны Красноярского края, и опять же фельдшером в местной больнице.

В этом селе Богучаны, по записям архивов КГБ, мой отец умер 3-его ноября 1951 года от инсульта. Старший сын Карла Вильгельмовича Либкнехта, Вильгельм Карлович, у нас его называли просто Вилли, всегда приходил в наш дом голодным, уничтожая все съестные припасы моей матери, а несьеденное уносил с собой. Он сказал мне однажды, что мой отец не умер, а что его убили. В ту пору я ему, конечно же, не поверил. Но, как говорят в Одессе: «Время — лучший повар».

Дежурный при входе в штаб КГБ Красноярского края позвонил кому-то, спросил о чем-то, задал мне вопрос насчет моего отчества и пропустил, сказав при этом: «Поднимитесь на второй этаж. Войдите в коридор направо и постучите в первую дверь слева». Я поднялся по широкой, пологой мраморной лестнице с дубовыми перилами, напомнившей мне лестницу дома на улице Баранова, где жила моя бабушка по матери. На втором этаже я повернул направо в коридор с высоким потолком и увидел первую дверь слева. Она была широкой, резной дверью из дуба.

Я постучал. «Войдите». Прямо передо мной была стена с тремя большими окнами, а справа, ближе к правой стене обширного куба комнаты, стоял тяжелый резной стол из дуба, явно дореволюционного происхождения. За этим столом сидел полковник. За его спиной на стене висела детальная карта Красноярского края. Если повернуть эту карту горизонтально, то площадь Красноярского края займет около четырех четвертей всей Европы. Большой край. Полковник был приветлив. Он спросил меня, чем он может быть мне полезен. Я сказал, что хотел бы раздобыть все, что осталось от личных вещей отца и посетить его могилу, если где. Он твердо ответил, что от моего отца остались только его личные сбережения на сумму в 8 тысяч рублей, но, что он, мой отец, завещал их своей старшей дочери. Я сказал, что деньги меня не интересуют, а, вот, его личные пожитки я бы очень хотел разыскать и приобрести, и посетить его могилку. На мое желание посетить могилу отца он стал долго и муторно рассказывать, как трудно туда добираться, сопровождая свое детальное объяснение указкой по карте на стене. Он сказал, что туда ехать будет 5–6 дней самое малое. И 5–6 дней обратно. Я молчал. Он закончил объяснять, встал из-за стола, подошел к окну, долго ничего не говорил и, наконец-то, выдавил: «А могилу вашего отца вы там не найдете». Я спросил: «Почему?». Он не ответил. У него, может, недостаточно совести, а, может, он не ответил по долгу службы. Он только спросил адрес моей старшей сестры, чтобы переслать ей деньги.

Я не поехал тогда. Тогда у меня не было такого времени. А десять лет спустя, на 21-м году смерти отца, в 1972 году, нам, моей жене и мне, пришла разнарядка из Союзгосцирка открывать новый красноярский цирк. Большая честь!.. Великолепный дворец! После гастролей у нас получалось свободных пять дней. Я попросил жену помочь. Через пятнадцать минут мы стояли перед строгой секретаршей Верой: «А вы не записаны на прием сегодня?» Мы не успели открыть рты, как дверь кабинета распахнулась и появилась сияющая директриса: «Вера, этим людям не надо записываться. Да проходите же вы, проходите ради бога». Мою жену любили и носили на руках директора всех цирков, не только потому, что она всегда делала аншлаги, но потому, что она была вот такая. Меня же все недолюбливали, и не только потому, что от меня аншлаги не зависели, а потому, что я вот такой.

В то время директором нового красноярского цирка была высокая красивая женщина, около пятидесяти с чем-то, с глазами, сверкавшими, как те два черных брильянта на ее колье. До работы в цирке она «курировала» специальный лагерь, где заключались знаменитые и не знаменитые, известные и не известные люди всяких искусств. Среди этих людей была и певица Русланова. Вот эта наша директриса и возила по Сибири в «черных воронках» Русланову и ей подобных певцов, танцоров, музыкантов, поэтов-декламаторов, писателей и т. д. по банкетам больших и не очень КГБ-истов, чтобы представлять всякие разные забавы. Когда моя жена объяснила причину нашего прихода, директриса тут же позвонила куда-то, поговорила о чем-то с кем-то и, обращаясь ко мне, с восхищением в глазах, сказала: «КГБ дает вам зеленый свет. Моя Вера отпечатает вам расписания транспортов. В добрый путь». Мы направились к двери, а она, вдогонку, добавила: «И помните, если вы не поедете сейчас на могилу вашего отца, вы будете жалеть всю свою жизнь». Последняя фраза меня насторожила, но не устрашила. Этот разговор случился 25-го августа 1972 года в самом начале дня.

27-го августа после полудня мой плоскодонный пароход, движимый водяными насосами, а не винтом, потому что винт не поместился бы между днищем парохода и дном обмельчавшей Ангары, высадил меня на песчаный берег. По всему пути берега Ангары, покрытые густой тайгой, были пустынны и безмолвны. Над этим пустынным безмолвием во всю мощь громыхал Высоцкий. Одним из моих соседей по каюте оказался человек с короткими конечностями. Он задавал мне много вопросов, а закончил тем что сказал: «А могилу вашего отца вы там не найдете». Я спросил: «Почему?». Он помолчал, но все же ответил: «Так… потому… Не знаю, да и все». А когда мы остались одни в каюте, он рассказал мне о своей первой и единственной любви. Она была стройная, красивая, молодая женщина. Ее сослали на «вольное» из Ленинграда. Грамотная. В общем — диссидентка. Он сразу же влюбился в нее, но очень тайно: таких, как она, должно было ненавидеть. А однажды, в зимнее утро, рано, куда-то торопясь, он увидел ее под мостом. Ее тело, обнаженное от пояса до пят, лежало на снегу в какой-то «странной позе». Рядом валялась допитая бутылка водки… А потом местный следователь заключил: «Значит, напилась и замерзла». «Значит, напилась и замерзла» — сказал он совсем не по делу, глядя на меня каким-то жгучим вопрошающим взгядом. Я не ответил. У меня не было ответа. Глаза его покраснели. Он резко отвернулся и поспешно заковылял из каюты…

Когда я оказался один на песчаном берегу и Высоцкий затих вдали, наступила жутко первородная, жутко пронзительная тишина. Я думал, мои барабанные перепонки не выдержат и лопнут. Берега Ангары в том месте образовывали овраг высотой около 15-ти, 20-ти метров. Я стал карабкаться по узкой крутой тропе. Когда я вскарабкался наверх и встал на ноги, темный, животный страх и паника парализовали меня. Я мог двигать только глазами и боялся сделать даже это. Полумесяцем передо мной стояли около сорока сибирских лаек. Там они в половину крупнее немецких овчарок. У всех носы, глаза и уши были нацелены прямо на меня. У всех напряженные хвосты были вытянуты горизонтально. Мгновение, и от меня бы остались клочья. Но что-то останавливало это мгновение…

Продолжение в следующем номере.