Окончание. Начало в номере #14 (38) 2006…

«Смотри сюда» — мелькнуло у меня в мозгу. Я посмотрел направо, где, за полумесяцем, стоял их Вожак. Он тоже смотрел прямо мне в глаза, но его нос и уши не были направлены в мою сторону, а хвост торчал вверх. Он ждал. Он ждал моего первого движения, чтобы подать команду к действию. Он предоставил мне самому принять решение, заранее зная, что оно будет фатальным для меня. И все же он ждал. Он ждал, чтобы продемонстрировать своим, им ведомым, каким терпеливым и каким справедливым должен быть их вожак в делах с людьми. В делах с теми, кто есть немцы, то есть, согласно русско-украинцам, немоглухи. Те самые, кто не в состоянии понять и ответить. Всплеск надежды вывел меня из оцепенения. Я опустил голову и «рассказал» Вожаку о цели моего приезда и о том, что я собираюсь делать в деревне. По окончании моей «речи» я осмелился посмотреть на Вожака. Его широко открытые глаза были полны изумлением: он не встречал еще людей, говорящих по собачьи, даже так плохо, как это мог я в то время.

Почти неуловимое движение кончика хвоста Вожака, распустило всех собак по их собственным делам, а мне открыло вход в деревню и определило безопасное возвращение к жене. Он предложил мне показать путь в деревню, но колени у меня дрожали, а ноги не несли. Я опустился на камень. Он оглянулся долгим взглядом, потом широко вильнул хвостом и убежал. Так я стал его личным другом и гостем. Теперь в этом краю мне нечего было бояться. Сидя на камне, я нашел в карманах расписание Веры, секретарши. Об этих собаках в нем ничего не значилось.

Село Богучаны Красноярского края затеряно где-то в широком море сибирской тайги. Оно является местом «свободного» поселения наиболее опасных преступников, таких, каких Достоевский в своих «Записках мертвого дома» называет «бубновыми тузами». Когда эти «тузы» заканчивают свои долгие сроки в лагерях, их привозят сюда на пожизненное проживание. В селе, как необходимые административные номенклатуры, работают два храбрых милиционера, тоже чем-либо провинившихся по службе. Им бы и не снилось справиться с «бубняшками», если бы не эти собаки. Вот уже много десятков лет живут эти собаки в Богучанах на улицах зимой и летом. На каждом квартале по две-три собаки. Они живут не с людьми. Они живут возле людей. У них нет хозяев. Люди не дают им имен потому, что на людские имена они не откликаются и людей они не слушают. Они никому не подчиняются, кроме как своему Вожаку. В охоте на пушнину они исполняют роль загонщиков, получая свою долю после свежевания. В особо лютые зимы люди их подкармливают. Людям необходим этот симбиоз. Никто в селе не может подраться или ограбить кого на улице. Никто не может ограбить чужой дом. Никто не может войти в дом ни с какой стороны без присутствия хозяина. Никто не может проникнуть в деревню без сопровождения хотя бы одного из тамошних жителей.

Поэтому-то Вожак и хотел само лично привести меня в село. Я просто не мог следовать за ним в тот момент. Тогда он разрешил эту трудность по-своему. Куда бы в селе я ни пошел повсюду меня сопровождали две-три собаки, меняясь поквартально. И, хотя я шел по «тротуару», а они бежали по «мостовой», встречные люди шарахались от меня на другую сторону улицы, а обгонявшие сзади переходили на противоположный «тротуар». Я спросил в ларьке, где находится местная больница. Мне объяснили. По дороге я зашел в пельменную. Мне захотелось поесть. В пельменной сидели угрюмые люди, ели пельмени, запивая водкой. Или, наоборот, пили водку, закусывая пельменями. За соседним столом большой дядя, брезгливо плюя по сторонам, орал, не то каясь, не то обвиняя, почему прошлой ночью он кому-то размозжил голову бревном. Лысый взвизгнул: «Меньше будет», а бородатый пробурчал: «Еще пригонят». Когда мне подали порцию этих пельменей и я стал есть их с перцем и уксусом, ко мне с дальнего стола подошли трое. От них пахло угрозой, но трогать меня они не осмеливались: «Что ты сделал с нашими собаками?», «А почему они тебя пропустили?», «А почему они за тобой ходят всюду?». Я ничего не ответил, я боялся попасть в сумасшедший дом. Я доел свои пельмени и пошел в больницу.

Я приехал в Богучаны спустя 21 год после смерти отца. У меня не было надежды встретить кого-то, кто знал его лично. Но я хотел найти кого-нибудь, кто бы знал, где отец был захоронен. Хотя я все еще помнил слова того полковника и того короткого человека на пароходе, которые говорили, что могилу отца мне все равно не найти. Больница оказалась закрытой. Только вооруженный сторож сидел у ворот. Я обратился к нему. «Таких как он тогда не хоронили. Их летом бросали в Ангару, а зимой… — он сделал медленную паузу, и жестко глядя мне в глаза, закончил, — а зимой бросали вот этим самым собакам». Мне опять изменили ноги, но я держался и поплел прочь. Он догнал меня окриком: «А что ты с ними сделал? Как они тебя сюда впустили? А?!..»

Мой отец умер третьего ноября 1951 года. В это время года мелкая Ангара промерзает до самого дна…

Вечерело. Я упрямо решил спать на кладбище. Где-то купил бутылку и стал усердно рассматривать звезды над этим, неуклонно сползавшим в Ангару, жалким погостом, на котором хоронили «бубновых тузов» и на котором мой отец не удостоился быть захороненным. Три собаки были со мной неотлучно.

Много лет назад, когда я еще не был женат, мне приснился вещий сон: входная дверь длинного коридора квартиры, где я тогда жил в коммунальной кухне, была распахнута, и на пороге стоял мой отец в золотистом сиянии. В руке я держал руку женщины. Я знал, что она была моей женой, и мы вместе побежали к отцу. У моей первой жены рука была не та. А вот у второй была та самая рука, какую я держал тогда во сне. В эту ночь на кладбище Богучан мне явился отец и сказал: «Сейчас… Сейчас…».

Утром я опять ел пельмени. И опять «угрюмые» спрашивали меня, что я сделал с их собаками. И опять я ничего не сказал, все потому, что боялся попасть в сумасшедший дом. Остальное время я просидел у обрыва над Ангарой. Самолет улетал в четыре часа. Реис из Богучан один раз в неделю. Не доходя до здания аэровокзала, я вдруг почему-то остановился и поглядел направо. Не алеко у кустов была группа собак. Впереди сидел Вожак. Он смотрел мне в глаза. Я сделал несколько шагов в его сторону и присел на корточки. Привокзальная суета притихла. Я поблагодарил его. Он поднялся, я тоже. Он отвернулся и побежал прочь. Его свита последовала за ним.

Я вошел в зеленое деревянное здание. Люди расступались передо мной. Но пробиться к билетной кассе мне «не улыбалось». И тут, как будто из ниоткуда, материализовалась пара «угрюмых»: «Деньги есть?». Я наскреб что имел. Они взяли часть. Один остался со мной. Другой дематериализовался, но вскоре объявился с билетом на имя Васильева. Зеленый свет КГБ все еще был включен. «Ну, скажи теперь, вот что ты сделал с нашим Вожаком? Как это он впустил тебя сюда?» «В следующий раз, товарищи. В следующий раз». Я уже торопился на посадку, чтобы лететь далеко, подальше от Советского Союза.

Когда я вернулся в Красноярск к жене, я напился, как свинья. На следующий день она сказала, что по пьяни я кричал, что я есть мой отец, майор разведки Генерального Штаба. А ведь я в то время не знал чин отца. Вот тогда-то я робко, без всякой надежды, сказал жене, что мы можем уехать из Советского Союза. Я ожидал ее несогласия. Она только спросила: «Когда же?» Я ответил: «Сейчас… сейчас…».

Четвертого апреля 1974-го года мы с ней выезжали из Чопа, чеп-твою-мать, по израильской визе поездом. Я спал на верхней полке. Где-то в полночь, или после, какой-то мужчина разбудил меня: «Вставай, вставай!», вывел из купе в коридор вагона и исчез. Была полная луна, было светло. Я откуда-то знал, что мы проезжаем Подволочиск. Наутро я рассказал супруге о том, что произошло со мной этой ночью. Она твердо ответила, что никто не входил в наше купе и что я не выходил в коридор вагона. У меня не было аргумента.

По очень древнему поверью души людей, как и животных, постигнувших свою смерть внезапно, неожиданно, не могут покинуть место своей гибели. Они мечутся там, пока кто нибудь не придет, не переживет вновь трагедию их гибели и, этим самым, не заберет их оттуда. Тогда они уходят на покой туда, где пребывают все, кто уже умер, и все, кто еще не родился.

В начале 1950-х годов Сталин, ну не он сам (у него не хватило бы), а его сатрапы организовывали из среды оставшихся в живых левых социал-демократов и коммунистов запада сопротивление плану Маршалла. Плану, которого так боялся Ленин. Плану создания Объединенных Штатов Европы. Многие из тех людей Европы знали об участи моего отца и ему подобных. Самым удобным для Советских властей было бы ответить: «Очень сожалеем, но товарищ такой-то уже умер от инсульта». Конечно же, когда стреляют в затылок, то получается инсульт. Вилли Либкнехт оказался прав: моего отца убили в тот самый момент, когда он этого совсем не ожидал.

А вот нет во мне чувства гнева и чувства отмщения. Ну, вот нет во мне всего этого, да и только…