Каюсь, верю, маюсь…

Среди холодной, проклятой степи.

Нас бросили. Но все же не уйти.

Я посижу немного у реки. Агония привычного нам мира. За лентою Тицины ждут враги — стервятникам достаточно для пира. Что после нас останется? Круги? На глади этой речки. Тьма? Забвенье? Век новый — это варвары, враги. Век старый — это наше поколенье.

Неслышно кто-то сзади подошел. И тронул за плечо.

Улыбка друга.

Вернулся Гай из Рима.

— Жив еще?

Я усмехнулся:

— Тихе² мне подруга! Что там сенат?

— Вопят, — Гай едко улыбнулся. — Богоподобный, наконец, проснулся и требует защиты всех основ.

— Поменьше в ставке было бы ослов… Тогда, быть может, изменилось что-то.

— Меня зовут домой. Нашли кого-то, кто смог меня забрать с передовой.

— Ты согласился? Дивная забота.

— Я не рожден для подлости такой.

— Быть может, зря, — я тихо прошептал.

— Поверь, мой друг, я все уже познал. Не жалко уходить во тьму с друзьями. Мы запрудим Стикс черными челнами. Харон давно такого не видал.

— Вокруг так много умных и святых. И каждый лишь добра тебе желает, — я прошептал, и ветер вдруг затих. — Намереньями вымощен наш путь. Хотя бы не благими, но кто знает. И мир чужой, далекий не забыть. Тревожит он предутренними снами.

— Забыв его, себя нам не простить, — Гай передернул под плащом плечами. — Так трудно быть собой…

— Так трудно быть, — я улыбнулся другу и привстал — трава сегодня изморозью крыта.

— Я вижу, Маркус, наша карта бита.

— Забудь, мой друг.

— Мир прошлый не забыть. И если проиграем, не простить. Себя, врагов… И не простить друг друга.

— За нами ночь. Да, повторяться глупо. Но правда безразлична к нам теперь.

— Там зверь, — Гай неохотно приподнялся тоже. — Трава степная станет смертным ложем. Для нас, для них. И ночь падет на Рим.

Я глянул в степь — тяжелый черный дым набросил покрывало на светило. Закат уходит, все иначе было. Уходит Рим. И что придет за ним?

Всего лишь мой десятый легион. Так мало против готов… Все напрасно. За нами Капуя, Милан, Равенна, Кром. На небе тишь, да вот в душе ненастно.

— Марк, мы одни остались. Нас так мало. И сорок тысяч нам не одолеть.

— Приветствуют идущие на смерть, — я улыбнулся горько и устало.

— Не стоит отдавать им легион. Ведь эту жертву мало кто оценит.

— Закон природы. Ночь наш полдень сменит. Для Рима этот бой — Армагеддон. Ты веришь в чудо, друг? А я не верю. Империя сдержать не может зверя. Ты слышишь плеск Тацита мертвых волн? Уходит мир… Уходит, словно сон.

Короткий спазм сжал горло темной бронзой. Закат в крови. И в сердце боль занозой.

Я прошептал:

— Вдруг сдержим мы с тобой?

Послышался далекий волчий вой.

— Поверь мне, Гай, еще мы повоюем.

— Час или два. Вот видишь — здесь стою я. Но завтра бездыханным мне лежать.

— Ну, вот. Опять… Боишься? — я сжал его плечо рукой.

— Когда с отчизною простишься, что испугает? Я ведь не такой. Забыл, как мы рубились на Востоке? Как Нила темно-синие истоки искрились алым пламенем крови?

— И нежность той египетской любви. Все это помню… Как и горечь яда.

Гай усмехнулся горько:

— Вот награда. Нам остается только умереть. Ты знаешь, подкрепленью не успеть. И перебьют нас всех по одиночке. Нам надо отступить. Дождаться Тита.

— Приказ ты помнишь, друг. Тропа открыта. И выбирай — на плаху иль вперед. Дороги две — лишь на последней — слава.

— И смерть. Порою честь — отрава. Козлобородые безумцы из сената… да император…

— Не стоит, друг. Его лишь воля свята. Он — Рим.

— А мы?

— Мы знамя.

— И вспомнят ли о нас?

— Ответ — не знаю.

Гай тихо отступил, ушел к шатрам. Я глянул в даль — ночь выжжена кострами. Их тысячи, но все же перед нами открыт теперь прекрасный славный путь.

Быть может, о нас вспомнит кто-нибудь?

Последний взгляд на небо. Гераклиды над головою стражею стоят. Юпитер с Марсом где-то на отшибе. Отступим если — звезды не простят.

Повеяло промозглым хладом ночи. Пора идти. В душе гром тихо ропщет и вырваться желает… Погоди! Доспех прикроет сталью жар груди.

Колючий ветер леденит висок. Да, у всего в природе есть свой срок, но в нашей воле отдалить прощанье. И пусть наградой будет холод камня… И чаша пусть цикутою горчит…

Из лагеря доносится звук флейты. Мелодия мне душу бередит. Ночь только началась, и время терпит.

Промолвил:

— Братья, скоро я вернусь. Враги дождутся, да и я дождусь. Еще бы знать чего. Быть может, знака?

Мне нужен только час, всего лишь час. Пергамент — твердь земли, чернила — слякоть. Письмо белеет на столе в анфас.

На гладь листа я вылью сердца боль.

Мой бой.

С тоскою…

И с собой…

«Ты прочитаешь между строк все то, что я сказать боялся. Смешно, печально. Я остался. Уйти пытался, но не смог.

Ты прочитаешь, я скажу то, что сказать давно бы должен. Да, в этой прозе слог так сложен. Я по шатру опять брожу. Найти бы угол пятый, сотый… Забиться, вопросить бы: «Кто ты?». И в зеркалах мой силуэт дробится, множится, мерцает. Душа весенней льдинкой тает. И свет далекий снизойдет. Пройдет, конечно, все пройдет.

Ты прочитаешь между строк. Я прошепчу то, что осталось. Всего три слова. Эка малость. Я улыбнусь. Прощу… Прощусь… Чтобы вернуться первым снегом, холодным ветром, тихим летом. К тебе единственной. Одной. Да, я вернусь к тебе весной. Я ухожу. Да, так бывает. Клинок подчас вода ломает…

Ты прочитаешь между строк. Но что подумаешь? Не знаю. Надеюсь, верю. Вновь играю. На сцене, где не счесть дорог.

Ты прочитаешь между строк…»

Труба.

И вой.

Ну, все. Начало.

Еще бы пять минут. Так мало!

Но нет…

Увидеть бы рассвет.

Клинок легко ласкает руку. Пожму в последний раз я другу его ладонь, и в бой, где пламя. Мой легион застыл, играет штандарт на тоненьком древке. И отражается в реке.

Центурионы встали рядом. Лишь прозвучит приказ — вперед. Господь уже нас не спасет. Так пусть спасет тех, кто за нами. Орел имперский за плечами. Расправил крылья в этот час и смотрит искоса на нас — не посрамим ли чести Рима. За нами… молча, зло, незримо… стоит история веков. Империи стальное небо.

В бою сойдутся быль и небыль.

Взметнутся молнии клинков. И опадут росой кровавой.

Выходим.

И над переправой уже скрестилась звонко сталь.

Мне уходить во тьму не жаль. Со мною Рим и души предков. На сердце боль каленой меткой, в руке смертельный хлад клинка.

Вскипела готами река, волною стрел накрыло небо. Наш мир уходит так нелепо, под варварский собачий вой.

Рим, подожди… И мы с тобой. Лишь отомстим кровавой платой. Порукой будет честь легата, мальчишки память, взгляд отца.

Я верю, жизни нет конца. А значит, мы не зря уходим.

Гай весь в крови:

— Марк, мы отходим. На переправе не сдержать.

Я прохрипел:

— Не отступать! Как фланги?

— Еще держат. В центре один остался из пяти.

— Командуй конницей!

— Прости, мой друг. Их не осталось.

На плечи глыбою усталость.

— Пора и нам… за грань идти.

— В который раз нам по пути, — Гай улыбнулся.

Стрелы ливнем прошлись по готам, вслед клинки. И копья вырвались…

Руки уже не чую, онемела. Стрела над головой пропела и варвара снесла назад. Туда, где кровь и мертвый сад. Туда, где дышат асфодели…

И стрелы хищно вновь запели. Разлился греческий огонь. Не люди — факелы по полю. Господь, позволь убить их вволю. На милосердие плевать. За Стиксом, братья, соберемся, вина подземного напьемся и будем гордо вспоминать, что не ушли, что не склонились…

Какой-то варвар шустрый вылез… согнулся… жаль, унес копье. Застряло. Гладий под ребро… и с хрустом вынуть… Блок… И прямо… Разверзлась алой вспышкой рана.

Гай рядом. Слышу звон клинка. Мой друг, мой брат, моя рука…

Смеюсь:

— А ты еще боялся.

— Как видишь, все же я остался.

— Спасибо, друг.

— Жаль, вышел срок. Да вот иначе я не мог.

Все меньше нас, бушует пламя. Ковыль в крови, смерть под ногами. Все ближе мертвых волн исток.

Покуда живы мы — Рим вечен.

Копье в мою стремится печень…

Ну, все…

Прощай!

Харон, встречай!

Столб света посреди пустыни. Я в центре пламени небес.

— Ты думаешь, пришел конец? Ты жив вовеки и отныне. А смерть — всего лишь краткий сон. Проснешься ты — мир изменен. Но он все так же будет светел. В песке играться будут дети, и небо плакать над тобой.

Насмешка в голосе и сила. Как гром небес, морей прибой.

— Ты жив. И выбор за тобой.

— Какой? — я прохрипел устало.

Вокруг застыло все… Нас мало. Десятка два, быть может, три. Казалось бы, глаза протри… и бой вернется…

Люди — камень. Дымятся капли крови. Пламень уснул в переплетенье трав. Кто это сделал? Боги?

— Прав, — все тот же голос усмехнулся, — На миг Олимп на твердь вернулся. Чтоб дать возможность выбирать.

— Каков же выбор, мне б узнать?

— Он прост, как логика ребенка. Бессмертье, сила… Все так тонко — готовы Мойры³ оборвать…

— За что мне это?

— Выбирать? За то, что жил во славу Рима. За то, что шел неумолимо дорогой чести и войны.

— А если Сила…?

— Сметены здесь готы будут, у Тицины.

— А Рим?

— Поверь, мы не всесильны. И Рим забудут средь веков. Но ты живой вернешься. Мало?

— Не для того мы здесь, — устало ответил я. — Один остов остался от былого мира. Поляжем все здесь и незримо хранить мы будем слово «Рим». Пусть мы здесь готов перекроем, но всю орду не победим. Так лучше до последней крови… и до последнего клинка.

— Ночь будет темной.

— Смерть легка, когда ты знаешь — не напрасно. Для смертных этот выбор ясен. И чести путь багрянцем манит…

— Так что ты выбираешь?

— Память.

И в тот же миг вернулся бой. Успел прикрыть меня собой… дружище… Гай… Ну, что ж ты, право…

И холод губ шепнул:

— Отрава… вся наша честь. Умру за Рим.

Я смертью стал. Уйду за ним.

Но не сейчас. Потом, потом… Я вихрем стал, грозой, огнем…

Достать врага клинком… Удар… На разворот… Кровавый пар… из глотки рвется… следом кровь. Укол в живот. И вновь, и вновь…я вижу смерть врагов…Вперед!

Хрустит доспеха тонкий лед.

Плевать. Живу.

Бросок.

Вперед!

Нас чудо больше не спасет. Так пусть останется хоть память. Теперь легко мне умирать, когда я вправе точно знать, что все не зря. Рассвет настанет! И вспомнят нас, величье храмов и Рима стены, тень садов, отвагу наших ветеранов. Не зря мы проливали кровь.

Удар… Во взгляде звезды гаснут. Земля уходит из-под ног. Я сделал все, что только мог. Нас будут помнить. Не напрасно…

Далекий свет… О, как прекрасно…

Над полем тишина и пламя. Нас больше нет.

Я верю, что потом… когда-то…

Придет…

Рассвет…

г. Днепропетровск, Украина

¹Харон — перевозчик мертвых в Аиде. Изображался мрачным старцем в рубище; Харон перевозит умерших по водам подземных рек (Стикс, Ахерон, Флегетон и Коцит), получая за это плату в один обол (по погребальному обряду находившийся у покойников под языком), тех, у кого денег нет, Харон отталкивает веслом. Он перевозит также только тех умерших, чьи кости обрели покой в могиле.

²Тихе, Тиха — («случайность», «то, что выпало по жребию») — божество случая, удачи.

³Мойры — (мойра, букв. «доля», «часть», отсюда «участь», которую получает каждый при рождении) — богини человеческой судьбы. С распространением ткачества у многих народов (хеттов, греков, римлян) мойры получают облик прядильщиц. Они мыслились в виде суровых старух, прядущих нити судьбы: Клото с веретеном в руке, Лахесис с меркой или весами, Атропос с книгой жизни и ножницами. Разрыв нити — смерть.