Уважаемые коллеги!

Так уж получилось, что в вашей стране сейчас живут миллионы украинцев. Думаю, им будет интересно узнать правду о создании Гимна Украины, которому в августе исполнится 145 лет.

С уважением,

к.т. н. Владимир Сиротенко (Вербицкий),
правнук автора «Ще не вмерлы Украины»,
сын майора, спасшего в 1945 году Карела Войтылу (покойный Папа Римский).

Евгения Львовна Вербицкая-Кулешова. Дочь приемного сына Пантелеймона Кулиша

После возвращения в Чернигов и выезда отца в Россию мы жили в доме, построенном Кулишом для приемыша. Как и водится на Украине, Кулиши бабушку терпеть не могли. Ведь ее первый муж, мой дед — Николай Вербицкий — был не только блестящим офицером, а после окончания гражданской войны знаменитым адвокатом, но еще и каменный дом в центре города имел. При разделе родительского наследства они ей ничего не выделили, да она тогда ни на что не претендовала. Теперь же пришлось перераспределять жилплощадь и отдать ей четверть дома, завещанную ей отцом. Так что не было у нас с Кулишами ни совместных чаепитий, ни совместных вечеров.

Бывали мы только у родственников ее расстрелянного мужа — таких же вдов, сестер Вербицких. У Веры, мужа которой, поэта-символиста, автора «За Украину, за ее долю» Николая Вороного, и сына — замечательного поэта, автора маршей физкультурников и авиаторов, Марка Вороного — уничтожили в проклятые тридцатые. У Муси — жены знаменитого российского художника Ракова, который так и не вернулся к ней и пяти детям с Колымы. Нет, он не погиб. Просто женились там, в ссылке (сестры отмотали колымскую пятерку за родных) . На свободе для семьи в жизни Ракова места не нашлось…

Вот среди этих, тогда еще не очень то и старых бабусь прошло мое детство. Прошло в рассказах о людях нашего рода, их друзьях и близких: о Викторе Забиле, братьях Белозерских, Илье Дорошенко, Афанасии Марковиче, Кулише, Рашевских, Глебове и, наконец, о самом Шевченко, с которым Вербицкий был в последние месяцы жизни Апостола…

А затем была учеба в Киевском институте пищевой промышленности. Жизнь в общежитии КТИПП по Тарасовской 5/7. Приезд ко мне бабушки в августе 1961-го. Вечера у родственниц бабушки по мужу, старушек из рода Голицыных, живших почти рядом с общежитием в доме с колоннами. И был альбомчик их мамочки в сафьяновой обложке с текстом «Ще не вмерлы Украины». И были их заверения, что именно в этой комнате, за этим фортепиано, ровно сто лет назад в августе 1861 года, собрались друзья-студенты на проводы в Петербург Николая Вербицкого. И именно на этой вечеринке и была написана «Ще не вмерлы Украины». Я листал пожелтевшие, пахнущие тленом веков страницы альбомчика. Читал наивно-восторженные посвящения красавице-хозяйке альбомчика. Бабуси расшифровывали подписи — князь, камергер, граф, статский советник такой-то. Имена ничего не говорили. Ведь даже о губернаторе Фундуклее я понятия не имел. Автографа Шевченко в том альбомчике не было. Хоть в его молодости каждая киевская красотка сочла бы за честь разделить с ним постель, но у Голициных он не бывал. Так что тот альбомчик так и остался ненужным воспоминанием странички со стихом, записанным четырьмя разными почерками. А затем были командировки по всему Союзу по внедрению своих разработок. И где бы ни был, от Калининграда до Магадана и от Ташкента до Архангельска, везде в залах древностей центральных библиотек разыскивал источники из тех 40-х — 90-х годов XIX столетия, искал следы своего рода.

Хоть меня тогда стих и не заинтересовал, но я, параллельно с пищевым институтом, уже учился на журфаке университета, записал все рассказанное бабусями. Теперь по тем почти полувековым (45 лет) записям, проверенным литературными поисками в основных библиотеках Союза, и опишу вам историю создания Гимна.

Тарас Шевченко

Афанасий Маркович упросил Шевченко привести ребят на вечера «Основы», которые фактически были собраниями Петербургской «Громады». Увы, ни Кулиш, ни Костомаров не оставили письменных воспоминаний о тех вечерах. Приходится цитировать воспоминания Логвина Пантелеева:

«В гостиной на диване за столом обыкновенно усаживались Шевченко, Костомаров и ни на шаг от них не отходивший Кулиш… к тому же на вечерах бывало немало выдающихся писателей-малороссов, например, Афанасьев-Чужбинский, Стороженко, Гуртовский и другие. Помню, заметив одного довольно плотного господина, я спросил: „Кто это?“. „Муж Марко Вовчок“ — получил в ответ таким тоном, что больше сказать о нем нечего. Он, впрочем, был замешан в деле Кирилл —Мефодиевского общества. Я тогда очень мало обращал внимания на физиономии, но лицо Шевченко положительно увлекло меня. На близком расстоянии он выглядел очень похожим на изображение на литографическом портрете Мюллера: лицо коричневого оттенка носило явные следы многого пережитого, в том числе и той болезни, которая в последние годы преждевременно ускорила его жизненный конец…»

Но недолго продолжалось то общение с Апостолом Украины. Сломленный тоской по Родине, в которую ему уже навсегда была закрыта дорога, и изменой любимой, он тяжело заболел сердцем и вскоре умер…

Друзья принимали участие и в похоронах Шевченко, и в благотворительных вечерах в его честь. Только сразу уточню. Никто не запрещал похорон нашего Апостола. Никто не репрессировал студентов за участие в его похоронах. Беспорядок повлекло совсем другое. Но чтобы самому не перевирать события, лучше процитирую из книги воспоминаний Логвина Пантелеева:

«Они совпали во времени — панихида в католическом соборе по пяти убитым в Варшаве при подавлении манифестации 13 февраля 1861 года и похороны Шевченко… когда для нас, русских, совершенно неожиданно раздалось пение польского гимна, и все поляки в одно мгновение пали на колени и со слезами на глазах присоединились к пению… Сразу вслед за панихидой состоялись похороны Шевченко… польская корпорация в полном составе проводила Шевченко на кладбище. Там Хорошевский от имени поляков сказал на польском языке очень умное и теплое слово, оно потом было напечатано в „Основе“…

По поводу панихиды началось следствие, что предполагало привлечь к ответственности только польских студентов. Русские студенты постановили собрать в следственную комиссию подписные листы в доказательство, что и они были на панихиде. Попечитель И. Д. Делянов застал студента А. Штакеншнайдера с листками и потребовал отдать их или оставить университет. Собралась сходка, главную роль играли князь Нехлюдов и Чубинский, уладившие конфликт…»

Но впоследствии конфликт все же перешел в студенческие беспорядки, и все высшие учебные заведения Петербурга и Москвы были закрыты. Организаторы беспорядков были либо забриты в москали (солдаты) , либо переведены в Казанский университет. Николая Вербицкого, как и его земляков, отправили домой, к тому же в 111-ом отделении уже лежал донос о том, что он осмелился перевести «Еще польска не згинела» на украинский язык («Маты Польща не загынэ доки ми живемо») …

Николай Вербицкий

Вечеринка, как вечеринка. Ели, пили, пели, вспоминали. Вспомнил и Чубинский о похоронах Шевченко, о той панихиде, когда прозвучал польский гимн. Сестры Голицины и девушки из пансиона Ленц попросили поляков спеть гимн. За фортепиано сел Вербицкий, а Рыльский и Свенцицкий запели мятежные строки. Когда же они закончили, Николай стал тихо напевать свой перевод: «Мать-Отчизна не погибнет, пока мы живем». Павел Чубинский вместо похвалы сказал Николаю, что, чем переводить чужую песню, лучше написать такую же свою, вон, сколько уже времени Владимир Антонович просит громадовцев создать свою «Марсельезу». Николай, который славился импровизациями, не стал ерепениться и сейчас же, под тот же мотив, запел новую песню:

Ще не вмерлы Украины ни слава, ни воля,
Ще нам, братья молодые, улыбнется доля.
Ще развеет черны тучи и возле оконца,
Здесь в своем вкраинском доме мы дождемся солнца.

Вспомним злые времена, лихую годину,
Тех, кто смело защитил Матерь-Украину
Наливайко и Павлюк, и Тарас Трясило
Из могилы нас зовут на святое дило…

Тадею Рыльскому и Павлину Свенцицкому, родственников которых от младенцев до старцев вырезал Павел Бут (Павлюк), не понравилось упоминание о нем, и Тадей Рыльский, так и не отошедший от фортепиано, запел свой вариант:

…Згинут наши вороженьки, как роса на солнце,
Воцаримся и мы братья на своей сторонке
Наливайко, Железняк и Тарас Трясило
Из могилы нас зовут на святое дило.

Вспомним же святую смерть рыцарей казацтва,
Не лишиться чтобы нам своего юнацтва!
Ой, Богдане-Зиновию, пьяный наш гетьмане,
За что продал Украину москалям поганым?

Чтоб вернуть ей честь и славу, ляжем головами,
Наречемся Украины верными сынами…

Здесь уже не выдержал законник Чубинский, который увидел опасность исполнения таких слов. Он отодвинул поляков и предложил свой, менее опасный вариант:

Ой, Богдане-Зиновию, близорукий сыне.
Зачем отдал на расправу матерь-Украину,
Чтобы честь ее вернуть, станем куренями,
Наречемся Украины верными сынами!

Тут вмешался болгарин Саша Стоянов. Показывая на сербов, он предложил добавить:

Наши братчики-славяне
За оружье взялись,
Не годится, чтобы мы
В стороне остались!

Кажется, песня была закончена. Правда, далеко ей было до той Марсельезы, но звездные мгновенья такие же исключительные, как и сами звезды…

Опять пошли воспоминания, запели «Соловья» Виктора Забилы, «Журбу» («Грусть») Леонида Глебова. Но вот серб Петр Ентич-Карич запел свой гимн, где припевом были слова: «Сердце бие и крев лие за нашу свободу»…

— «Это же именно то, чего нам не хватало», — вскочил Павел Чубинский и написал бессмертные строки:

Душу, тело мы положим за нашу свободу
И покажем, что мы — братья казацкого рода!
Гей-о-гей же братья, смело надо браться нам за дело,
Гей-о-гей, пора вставать, пора волю добывать!

Вот теперь песня была уже закончена. Все записали себе ее слова. Свой экземпляр Тадей Рыльский отдал побратиму Владимиру Антоновичу. Когда через несколько недель вернулся в Киев из этнографической экспедиции Николай Лысенко, Антонович поручил ему положить на музыку слова новой песни. Уже через неделю новая «Украинская Марсельеза» полетела по Левобережью. Полетела, как гимн Громады.

Пантелеймон Кулиш

Это номер журнала катехит Перемышльской семинарии о.Юстин Желеховский отвез своему побратиму, млынивскому священнику Михаилу Вербицкому.

Отец Вербицкий

А как же сложилась судьба авторов текста «Ще не вмерла»?

Тадей Рыльский

Павел Чубинский

Хочу развенчать еще одну ложь. Никто Чубинского за стих «Ще не вмерла» не преследовал. За то, что он привел на ту вечеринку девочек-пансионерок, у него возник конфликт с хозяйками пансиона. Чтобы не тратить времени на бессмысленные ссоры, Павел организовывает самодеятельную этнографическую экспедицию по селам Киевщины и Слобожанщины. Вот из-за этой экспедиции у него и начались неприятности. Сначала Полтавский губернатор пишет Киевскому:

«Чубинский старался пробудить умы крестьян обманчивыми напутствиями относительно их прав на землю и, не имея в том успехе, стал доказывать им незаконность военного постоя и неправильность выплаты приварка для нижних чинов…»

Находясь в Остерском уезде, Павел убедил вдову-помещицу О. И. Ремерс подарить своим бывшим крепостным по десятине на душу. Если вспомнить, что семьи тогда на селе были по 12–18 человек, то получили они намного больше, чем сегодня имеет собственной земли фермер. После этого случая Павел нажил себе могучего врага в лице будущего столичного градоначальника Трепова, который инициировал доносы на Павла соседей-помещиков. Они донесли, что во время беспорядков в Золотоношском уезде Павел распространял воззвание «Всем добрым людям», которое сам и написал. Вот за это воззвание и арестовали Чубинского. К счастью, главой следственной комиссии был родственник Николая Вербицкого, кн. Алексей Голицын, который сообщил шефу жандармов кн. Долгорукому о вердикте, относительно Чубинского:

«… хотя фактически не доказано, чтобы Чубинский во время своих путешествий возбуждал крестьян к каким-либо противоправительственным стремлениям, но, тем не менее, дозволение продолжать подобные выходки, по мнению комиссии, может иметь вредное влияние на умы простолюдинов, посему, имея ввиду, что составление упомянутого выше воззвания приписывается Чубинскому, комиссия предлагает выслать его на жилье в один из уездных городов Архангельской губернии под надзор полиции…»

Если Вы думаете, что это было суровым наказанием, то ошибаетесь — князь Голицын не карал, а спасал Павла от Трепова и других недоброжелателей. Процитирую А. Н. Попова, статья «Чубинский на Севере» напечатана в № 3 «Известий Архангельского общества изучения русского Севера» за 1914 год:

«…Прибыв в Архангельск 24 ноября 1862 г вон явился к тогдашнему Архангельскому губернатору Николаю Константиновичу Арандаренко, своему крестному отцу, и вскоре подал прошение о предоставлении эму должности Панежского судебного следователя, заявляя, что вон, как окончивший юрфак со степенью кандидата, может справиться с особенностями судебного следователя…»

Где еще вы видели, чтобы политического ссыльного сделали следователем?!

Не долго Павел мерз в той Пинеге. Через несколько месяцев губернатор забрал его к себе порученцем по особенно важным делам. Одновременно Павел заведует публичной библиотекой, выполняет обязанности секретаря губернского статистического комитета, редактирует «Губернские ведомости». Но ему и этого мало. Он разрабатывает проект улучшения экономического положения в губернии. По поручению Российского географического общества изучает хлебное дело, льноводство торговлю на российском Севере… Он пишет в одном из писем:

«Семь лет трудился на севере для российской науки и правительства. Не буду перечислять моих трудов, но они показали, насколько я интересовался населением великорусских и финских племен. Вне этнографии я коснулся всех отраслей экономического положения народа, и мои заметки по этим вопросам служили толчком для многих нововведений губернаторов…»

Именно та ссылка сделала его прославленным Академиком. Да и закончилась оно как-то странно. Никто ссылки не отменял, но весной 1869 года, по рекомендации председателя Российского географического общества — Семенова-Тяньшанского, он возглавляет экспедицию в Юго-западный край, после которой остается в Киеве. Здесь он создает предтечу нашей Академии наук — Юго-западный отдел Российского географического товарищества. Чтобы только перечислить все, что он сделал во время пребывания на посту секретаря того Отдела, не хватит всего журнала.

Но и теперь он нажил в Киеве могучих врагов. Редактора газеты «Киевлянин» профессора Шульгина, и известного по «Кирилло-мефодиевскому братству» Михаила Юзефовича. Последний послал в Петербург докладную записку, в которой отмечал то, что разбойничьи банды, которые появляются в крае, — «ничто иное, как начало зарождающейся в умах гайдаматчины».

Останавливаясь на истории Юго-западного отдела РГТ, он подчеркивал, что благодаря Чубинскому оно носит ярко характер украинофила, а именно:

• «Открыто новый книжный магазин фирмы М. Левченко и Л. Ильницкого, где продается литература на украинском языке.

• Переведены произведения М. Гоголя и других российских писателей на украинский язык.

• В одной из киевских типографий устроены технические средства для украинской печати.

• Проведена перепись населения с тенденциозной целью увеличить " количество украинского элемента за счет цифры иных российских племен».

Юзефович заявил о необходимости ликвидации Юго-западного отдела РГТ, пугая тем, что пока Драгоманов и Чубинский будут здесь, никакие меры власти не остановят движения, которое возникло и развивается по их инициативе.

По этому доносу Юзефовича, по приказу царя в 1875 году была создана специальная комиссия во главе с обер-прокурором Синода графом Д. А. Толстым, которая должна была создать эффективные методы борьбы с украинофилством. В эту комиссию включили и Юзефовича. Именно следствием деятельности этой комиссии и стал знаменитый Эмский указ от 18 мая 1876 года, которым было провозглашено:

1. «Не допускать ввоза в пределы империи, без особого на то разрешения Главного управления по делам печати, бы каких то ни было книг и брошюр, издаваемых за границей на малорусском наречии.

2. Печатание и издание в империи оригинальных произведений и переводов на том же наречии воспретить, за исключением лишь — a) исторических документов и памятников; b) произведений изящной словесности; но с тем, чтобы при печатании исторических памятников, безусловно, удерживалось правописание подлинников; а в произведениях изящной словесности не было допускаемо никаких отступлений вот общепринятого русского правописания, и чтобы разрешение на печатание произведений изящной словесности давалось не иначе, как по рассмотрению рукописей в Главном управлении по делам печати.

3. Воспретить также различные сценические представления и чтения на малороссийском наречии, а равно и печатание на нем текстов к музыкальным нотам».

Выполняя этот Указ, ликвидировали Юго-западный отдел РГТ, закрыли газету «Громады» — «Киевский телеграф», уволили из университета Г. Драгоманова. Чубинский с ликвидацией Юго-западного отдела РГТ остался без государственной службы. Хорошо, хоть старый приятель, адмирал Посьет забрал его к себе в Министерство путей сообщений в Петербург и поручил заняться делом организации железнодорожных училищ. За свой труд 12 декабря 1877 года «Высочайшим приказом по Министерству путей сообщения, за отличие по службе произведен в коллежские советники, а Указом Правительственного Сената от 6 марта 1878 года за № 997 произведен в действительные статские советники, со старшинством от 8 декабря 1877 года». Если вспомнить, что этот титул равнялся генеральскому чину, то трудно говорить что царизм угнетал Павла Платоновича, как Шевченко…

И еще одно. О его болезни. В январе 1879 Чубинского осмотрел сам Боткин и поставил диагноз: «гнездовое страдание черепного мозга с полупараличем правой половины тела, которое обостряется от умственных занятий, выражаясь почти потерею речи и ухудшением движений…» Если вы не забыли, этим же страдал и Владимир Ульянов-Ленин…

По ходатайству адмирала Посьета Чубинскому дали разрешение проживать во всех губерниях Малороссии, за исключением Киева (Не забудьте, что Российской империи в Украине тогда принадлежала только Малороссия). Еще столько нервов пришлось потратить друзьям Чубинского, что получить разрешение на проживание и в Киеве! Увы, и здесь ему было неуютно — он ведь был парализован, прикован к кровати и не очень это приятно, когда в соседней комнате собираются друзья-громадовцы, веселятся, а ты только наблюдаешь через полуоткрытые двери…

Именно из-за этого Чубинские решили провести капитальный ремонт родового имения. Павел Платонович был прикован к постели, так что пришлось всеми работами руководить жене. О том, как ей руководствовалось, она пишет Кистяковскому: «Вследствие начатой перестройки дома финансы наши до того запутаны, что мы на прожитие даже должны занимать и делать новые долги, не уплатив старых, то здесь и приходится очень и очень призадуматься, как и что предпринимать…» Выручил друг-громадовец Василий Семиренко, который дал Кистякивскому для Чубинского 3, 000 рублей серебром, еще 2, 500 дал тесть — сахарозаводчик Хряков. В целом же ремонт обошелся больше 30, 000 серебром…

Умер Павел Платонович на своем хуторе под Борисполем 14 января 1885 года. Через его могилу в Борисполе в годы войны проложили противотанковый ров, так что его современная могила чисто символическая…

Николай Вербицкий-Антиох

Да, он родился 13 февраля 1843 в далеко не бедной семье старшего секретаря Черниговской губернской управы. Мать — княжна София Голицына была сестрой будущего Черниговского губернатора, князя Сергея Павловича Голицына. Отец — старший секретарь губернской управы, сын героя войны с Наполеоном, унаследовал от отца воинственный и немного жесткий характер. По словам Николая Вербицкого он «тщательно заботился о воспитании сына, при помощи ременной треххвостки внушал эму правила нравственности». История учит, что у жестких лидеров дети уже не способны быть лидерами. Так стало и с Николаем. Несмотря все свои таланты и способности он всегда прятался в чьей-то тени, никогда не был первым. Первыми всегда были его побратимы — Павел Чубинский, Иван Рашевский, Николай Лысенко, Тадей Рыльский…

Афанасий Маркович

Переломным в жизни Николая стал 1851 год. С Орловской ссылки в Чернигов приехал Афанасий Маркович. В Орле он работал старшим секретарем губернской управы, поэтому первыми, кому нанесли визит Марковичи, были Вербицкие. Они сразу понравились друг другу — огромный, похожий на медведя Афанасий и стройный, худощавый как ласка — Андрей Вербицкий. Они стали друзьями с той первой встречи. Жена Андрея, София стала крестной матерью их первенца-дочери. А через несколько месяцев они принимали участие в ее похоронах… Для Коли Вербицкого Афанасий Васильевич был каким-то молодцом-великаном из сказок. К тому же Маркович столько тех сказок знал, что все не переслушаешь…

Каждую свободной минуту бежал Коля в редакцию Черниговских губернских ведомостей, где священнодействовал Маркович. Именно там, в редакции, читая рукописи материалов, посланных в газету, Николай понял, что и сам может писать не хуже. Сам стал собирать народные песни и сказки, начал сочинять стихи. Но те его первые произведения опубликовал уже не Афанасий Маркович, а родственник Вербицких, Николай Белозерский.

Откройте книжечку Дорошенко: «Указатель новой украинской литературы России за 1797–1897 год». На 3 странице под № 94 (109) : "Н. Вербицкий-Антиохов. Поэзии. Черниговские губернские ведомости «

• 1853 г. № 15 „Мещанка“
• 1853 № 27 „Могила“
• 1853 № 27 „Песня майданщиков“
• 1853 № 42 „Иванова песня“

Это друг семьи Афанасий Маркович, отбывая из Чернигова, поручил своему преемнику в должности редактора ЧГВ Николаю Белозерскому напечатать стихотворения Вербицкого. А Коле было всего лишь 10 лет…

Но за те стихи отцу пришлось перевести его в Полтавскую гимназию. Здесь подружился с Михаилом Старицким. Вот что пишет в своих воспоминаниях знаменитый писатель: „У нас в гимназии учитель словесности Сосновский, излагая правила стихосложения, требовал от учеников и произведений в стихотворениях. И мы — писали. Среди учеников выпускных классов (5, 6, 7) лучше всех удавались стихотворения мне и Вербицкому, также пансионеру; начальство даже заказывало нам торжественные приветствия и оды в честь посещений нашего пансиона сановниками, а товарищи прозвали нас „поэтами“, при одобрении надзирателей. Часто, бывало, при передаче пансиона переменному надзирателю, слышится вопрос: „А где же это наши поэты?“ — на что почти постоянно был ответ — „В карцере“…

Здесь на Полтавщине Николай познакомился и подружился на всю жизнь с братом Старицкого — Николаем Лысенко. Но после гимназии братья поступили в Харьковский университет, а Николай — в Киевский. Вот как пересказывает его воспоминания побратим Иван Рашевский (знаменитый художник, чьи картины вывези в Германию по личному распоряжению Гитлера) :

„В университет св. Владимира он поступил шестнадцати лет отроду и с благовонием смотрел на жрецов науки, излагающих, как то делал профессор Деллен, римскую литературу и древности на латинском языке, то восторгался до обожания громкими и красивыми фразами профессора Силина, то с недоумением, доходящим до головной боли, старался вникнуть в непроглядную тьму философии профессора Гогоцкого. Но скоро юноша убедился, что профессора только пугают своей ученостью. Когда он слушал лекции профессора Ставровского о великом переселении народов, где изъяснялось, что — „гунны были, так сказать, народ Северный и ели, изволите видеть, сырое мясо. Они клали его на спину лошади, сажались, так сказать, на него верхом и мясо, сдавленное, так сказать, сжатое, изволите видеть, стиснутое под ляжками, под бедрами, так сказать, под гуннскими, получало особый вкус“. Или же сразу уразумевал, как профессор Гогоцкий приставив перст ко лбу, изъяснял: „Ничто есть ничто, но оный перестает быть таковым, потому мы будем подниматься к высотам явления…“ то решал: нет брат, шалишь, не надуешь…“

В Университете вместе с побратимом — Иосифом Рыльским он создает рукописную газету „Помойница“ (не „помойка“, а „умывальник“), в которой нещадно высмеивает всех и вся. За эту „Помыйницу“ ректор попросил Андрея Вербицкого забрать чадо и перевести в Петербург „для охлаждения“. Андрей Николаевич сам когда-то учился в Петербургском университете, там теперь преподавали его прежние однокурсники. Поэтому отвез в 1860 году старший Вербицкий свое чадо в Петербург. Поселил у приятеля той мятежной юности — архитектора Штакеншнейдера, который владел большим домом как раз рядом с Академией Искусств, где тогда жил Шевченко. В квартире, которую выделили Николаю у Штакеншнейдеров, уже жили студенты. Это были его земляки и дальние родственники (почти все дворянские роды на Украине в родственных отношениях), Иван Рашевский и Павел Чубинский. В конце лета у Штакеншнейдеров остановился знаменитый российский поэт Яков Полонский. Он любил слушать, как ребята поют мелодичные украинские песни, интересовался Колиными стихами. А в конце осени вернулся в Россию и поселился в том же доме Афанасий Маркович. Зачастую к Афанасию приходил на „чарку чая“ сам Тарас Шевченко. Любил слушать их пение, сам принимал участие, хотя уже потерял голос… Пели вместе, а затем услаждались знаменитыми настойками Виктора Забилы…

На Новый Год и Рождественские каникулы ребята поехали на Бориспильщину, где был хутор Чубинских. Павел пригласил к себе в гости и старого приятеля — Николая Лысенко. Ребята помогали ему собирать народные песни. После тех каникул Николай Лысенко выпустил большой сборник народных песен…

А затем было возвращение в Петербург. Праздник провозглашения царского Указа об отмене крепостного права затмила смерть Шевченко. Было участие в похоронах и студенческих беспорядках. Был перевод польского гимна „Мать-Отчизна не погибнет, пока мы живые“… Было закрытие университета и персональное исключение из студентов. Вернулся в Киевский университет вольнослушателем. Стал опять издавать свою „Помойницу“… Вот одно из стихотворений в ней:

Дума современного громадянина

Так бывает — размышляешь,
Размышляешь целый час,
И никак не понимаешь,
Что творится здесь у нас —
Вдруг тебя средь размышленья
Этак холодом проймет
Что как вдруг тебя Стоянов
На Третейский позовет.
А над ухом Давиденко
„Протестуюсь!“ закричит,
Иль тебя в деяньях подлых
Юзефович обличит.
Иль с тобой Иван Новицкий
Все сношения прервет,
Иль Курлюк перед тобою
Умилительно рыгнет.
Или…или……или-
Да взгляните лишь кругом,
Господа, от этих или
Голова пойдет вверх дном,
И в душе своей смятенной
Ты покоя не найдешь
И родителей покойных
Крепким словом помянешь…“

На время учебы в Киевском университете племянника приютили сестры Голицины. На вакации выезжал в родительский Чернигов. О тех его регулярных посещениях Чернигова сохранились воспоминания известного общественного деятеля, члена Государственной Думы, Ильи Людвиговича Шрага: „Наибольшее с влияние на меня во время гимназии имел Николай Андреевич Вербицкий. Он в то время находился в Киеве, где учился в университете св. Владимира, но очень часто приезжал в Чернигов к своим родителям. Он рассказывал нам о своих встречах с Шевченко в Санкт-Петербурге, где он также учился в университете и жил неподалеку от Шевченко. Рассказывал о похоронах Тараса и студенческих беспорядках, из-за которых был уволен из Санкт-Петербургского университета. Рассказывал о „Громаде“, давал книги, читали мы его „Помойницу“; под его влиянием сложился кружок, который собирал и записывал слова для „Словаря“, читали „Основу“, „Записки о Южной Руси“. У Вербицкого в Чернигове я впервые увидел Павла Игнатьевича Житецкого и Ивана Петровича Новицкого, которые приезжали гостить в Чернигов…“

Но Николай Вербицкий так и не создал в Чернигове „Громады“, основал лишь культурно-просветительский кружок. А „Громаду“ создал осенью 1861 участник Крымской войны и приятель самого Пирогова, врач Степан Дмитриевич Нос, получивший назначение в Чернигов. Черниговская „Громада“ называла себя „куренем“. В этот курень входили: Леонид Глебов и его жена, Афанасий Маркович и его побратим с Немировских времен, учитель гимназии Илья Дорошенко, заведующий уездной школы Карвасовский, историк Александр Лазаревский, старший учитель гимназии Александр Тищинский, студент университета Николай Вербицкий, член земской управы Николай Константинович, братья Белозерские, гимназист Федор Волк и другие…

Черниговский украинский драм.кружок „Почитателей своей народности“, 1862 год: 2) Ноговоров, 3) М. А. Вербицкий, 4) М. О. Константинович, 5) К. П. Ходот, 6) С. Барщовская, 8) С. Д. Нос, 9) О. О. Ходотевная, 10) В. А. Тищинская, 11) С. А. Тишинская, 12) С. П. Черилвская, 13) А. Е. Паливода, 14) Л. О. Константинович, 15) М. О. Загорская, 16) П. Х. Глебова, 17) М. А. Вербицкая, 18) Барщевская, 19 Герасимовский, 20) Е. П. Волк, 22) Красняковская, 23) Г. А. Тищинская, 24) Т. П. Ходотевная, 25) Малюга, 26) Тросницкий, 27 и 28) братья Белозерские. На обратной стороне подпись: Чернiгiвъ. Парасцi Глiбисi вiдъ громади на споминъ 10 Череца 1863 року.

Недовольные тем, что Петербургская „Основа“ не спешит печатать их материалы, черниговские громадовци в том же 1861 году решили издавать собственную газету „Черниговский листок“. Сначала за это дело взялся Афанасий Маркович. Увы, слишком скандальным было имя его жены. Отказали ему в издании. Тогда за дело взялся любимец губернаторских детей, старший преподаватель гимназии Леонид Глебов. Он и получил разрешение на издание „Черниговского листка“. С октября 1862 по август 1863 листок был единственным украиноязычным печатным периодическим органом во всей Российской империи (в конце 1862 года „Основа“ прекратила существование), если не считать сатирической „Помойницы“ Николая Вербицкого, которая с осени и до самого конца 1863 печаталась в типографии университета св. Владимира.

Огромный успех в Чернигове имел кружок „Ценители своей народности“, активными членами которого были Николай Вербицкий с сестрой Марией. Кружок поставил в Чернигове „Наталку Полтавку“, либретто и музыку к которой написал Афанасий Маркович. Он же вместе с Ильей Дорошенко был режиссером постановки…

Осенью 1861 Николай вернулся в Киев, на следующий год хотел восстановиться в петербургском университете, но Делянов, вспомнив его перевод „Еще польска не згинела“ передал ему „высочайшее повеление: возвращаться туда, откуда приехал“. А затем была высылка Чубинского в Архангельскую губернию. Николай печатает в последнем, декабрьском числе „Основы“ стихотворение-обращение к побратиму:

На память Павлу Чубинському

Вспомяни же милый брат мой на чужой чужбине, как мы жили-поживали на родной Вкраине…

(весь украинский текст, мне трудно перевести, так что читайте оригинал в книге)

А в 1863 году на Николая и на всю черниговскую „Громаду“ свалилось несчастье. Произошло это так. Работал в Чернигове с 1861 года землемер Иван Андрущенко. Был он членом Московского отделения герценовской „Земли и воли“. В феврале 1863 года он получил задание основать по всей Украине кружки „Земли и Воли“, которые были пока только на Полтавщине. 6 июля 1863 года Андрущенко приехал в Чернигов, чтобы основать здесь агентуру землевольцев. Остановился он у Степана Носа. Первыми навестил Параску Глебову, за которой приударял, и Александра Белозерского. Белозерский предложил ему провести встречу-вечеринку у него на квартире. На эту встречу-вечеринку, кроме Степана Носа пригласили Александра Тищинского и Леонида Глебова с женой. Глебов не пришел, да и свою красавицу-жену не пустил. Так что это была чисто мужская вечеринка, как обычно, не без горилки. Разговор становился все более громким, так как Тыщинский, отсидевший в Петропавловский крепости по делу Кирилло-мефодиевского братства, не хотел сесть вновь. Белозерский и Нос скептически смотрели на эту „Землю и Волю“. Напрасно пытаясь их убедить, Андрущенко перешел на крик. В соседней комнате отсыпался после обеденной попойки сосед Белозерского поручик Герасимовский. Те вопли и черта могли разбудить. Он поневоле услыхал конец разговора. Когда крики совсем допекли, высунул опухшую физиономию в полуоткрытые двери и попросил всех убраться вон. Все успокоились и перешли на квартиру Носа. Белозерский, утром, не заходя к себе, выехал в командировку по району.

Просыпается утром Герасимовский, идет в комнату Белозерского, чтобы выяснить причину тех криков. Хозяина нет, зато на столе лежит надорванный пакет с бумагами. Герасимовский начал читать эти открытые бумаги, и что же видит — воззвание: „Свобода № 1“ с печатью „Земли и Воли“, еще десяток прокламаций и брошюрок с призывами к свержению власти. Герасимовский схватил пару листов этих бумаг и побежал к жандармскому полковнику, жившему рядом. У того тоже раскалывалась голова после чрезмерной дозы рома. Прихватил жбаны с огуречным рассолом и так, попивая рассольчик, стали разбираться в агитках „Земли и Воли“. Полковник сразу протрезвел и помчался к губернатору с докладом о ЧП. Губернатор приказал арестовать Андрущенко, Белозерского и всех, кто был у него в гостях. Жандармы, в отличие от нашей СБУ, свое дело знали. Быстро выяснили, что ни Белозерский, ни Тыщинский никакого отношения к „Земле и Воле“ не имеют. А вот что касается Носа, то он спьяну заехал в нос жандарму, а это уже серьезно! За это он и был выслан на север России. В дальнейшем вся работа жандармов свелась к допросам Андрущенко. Но он упорно молчал. Тогда подсадили к нему в камеру 18 летнего семинариста Григория Альфонского, отбывавшего срок за мелкую кражу, который скоро должен был выйти на волю. Вот с этим Альфонским и передал Андрущенко прямо в руки жандармам письмо к Глебову, в котором просил обо всем сообщить московским знакомым и передать им секретное письмо. Эти письма полностью разоблачали деятельность Андрущенко, ставили под удар почти всех землевольцев из его московского кружка. Вдобавок они показали Леонида Глебова в роли соучастника. Немедленно произвели обыск у Глебова и у всех участников кружка „Почитателей своей народности“. Все равно опоздали. Глебов и остальные давно сожгли все компрометирующее.

Произвели обыск и у сестер Голицыных в Киеве, где тогда жил Николай Вербицкий. Хоть его и признали невиновным, но после того обыска, тети отказали ему в доме. Пришлось перебраться в полуподвал в Назарьевском переулке по соседству. Отец отказал в денежной помощи. Жил теперь Коля исключительно на гонорары, которые в те времена были такие же, как и в настоящее время на Украине… Приходилось ограничиваться завтраками, обедами и ужинами трехкопеечными булочками-„жуликами“ и полукопеечными стаканами молока…

Не смотря на те тяжелые условия жизни, а может именно из-за того, что хотелось забыться, Коля опять стал издавать „Помыйницу“, а Павел Житецкий обеспечил ее печатание в университетской типографии. А как же знаменитый Валуевский Указ, запретивший все украинское? Хотите — верьте, хотите  — нет, а такого Указа вообще не существовало. Было письмо от Министра внутренних дел Валуева к Министру народного просвещения. Цитирую это письмо от 18 июля 1863 года за № 364 полностью:

„Давно уже идут споры в нашей печати о возможности существования самостоятельной малороссийской литературы. Поводом к этим спорам служили произведения некоторых писателей, отличающихся более или менее замечательным талантом или своей оригинальностью. В последнее время вопрос о малороссийской литературе получил иной характер, впоследствии обстоятельств чисто политических, не имеющих никакого интереса к собственно литературным. Прежние произведения на малороссийском языке имели ввиду лишь образованные классы южной России, ныне же приверженцы малороссийской народности обратили свои виды на массу непросвещенную, и то из их, которые стремятся к осуществлению своих политических замыслов, принялись, под предлогом распространения грамотности и просвещения, при издание книгах для первоначального чтения, букварей, грамматик, географий и т. п. В числе подобных деятелей находило множество лиц, о преступных действиях которых производилось следственное дело в особой комиссии.

В Санкт-Петербурге даже собираются пожертвования для издания дешевых книг на южнорусском наречии. Многие из этих книг поступили уже на рассмотрение в Санкт.-Петербургский цензурный комитет. Немалое число таких же книг представляется и в Киевский цензурный комитет. Сей последний в особенности затрудняется пропуском упомянутых изданий, имея в виду следующие обстоятельства: обучение во всех без изъятия училищах производится на общерусском языке и употребление в училищах малороссийского языка нигде не допущено; самый вопрос о пользе и возможности употребления в школах этого наречия не только не решен, но даже возбуждение этого вопроса принято большинством малороссиян с негодованием, часто высказывающемся в печати. Они весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может и что наречие их, употребляемое простонародьем, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами, в особенности поляками, так называемый, украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказывать противное, большинство самих малороссов упрекает в сепаратистских замыслах, враждебных России и гибельных для Малороссии.

Явление это тем более прискорбно и заслуживает внимания, что оный совпадает с политическими замыслами поляков и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступившим в цензуру, и по тому, что большая часть малороссийских сочинений действительно поступает вот поляков. Наконец, киевский генерал-губернатор находит опасным и вредным выпуск в свет рассматриваемого ныне духовной цензурой перевода на малороссийский язык Нового Завета.

Принимая во внимание, с одной стороны, настоящее тревожное положение общества, волнуемого политическими событиями, а с другой стороны, имея ввиду, что вопрос обучения грамотности на местных наречиях не получил еще окончательного разрешения в законодательном порядке, Министр внутренних дел признал необходимым, впредь к соглашения с Министром народного просвещения, обер. прокурором св. Синода и шефом жандармов относительно печатания книг на малороссийском языке, создать по цензурному ведомству распоряжение, чтобы к печати позволялись только такие произведения на этом языке, которые принадлежат к области изящной литературы; пропуском же книг на малороссийском языке как духовного содержания, так учебных и вообще, предназначенных для первоначального чтения народа приостановиться. О распоряжении этом было повергаемо на высочайшее Государя Императора воззрение, и его Величеству благоугодно было удостоить оное монаршего одобрения.

Сообщая Вашему превосходительству о вышеизложенном, имею честь покорнейше просить Вас, г. г., почтить меня заключением о пользе и необходимости дозволения к печатанию книг на малороссийском наречии для обучения простонародья.

К сему не излишним считаю присовокупить, что по вопросу этому, подлежащему обсуждению в установленном порядке, я ныне же вошел в сношение с генерал-адъютантом кн. Долгоруковым и обер-прокурором св. Синода, с представлением

Не лишним считаю присовокупить, что киевский цензурный комитет вошел ко мне с представлением, в котором указывает на необходимость принятия мер против систематического наплыва изданий на малороссийском наречии“.

Как видите, то „дело Андрущенко“ принудило графа Валуева заняться украинским языком и запретить новые издания. А как же Колина „Помойница“? Ведь печатали ее уже после того Валуевского письма? Все дело в том, что „Помойница“ печаталась в университетской типографии, печаталась как студенческая газета. Университет в первую очередь подчинялся Министру Просвещения Головину, а тот считал: „Сущность сочинения — мысли, изложенные в оном и вообще учение, которое оный распространяет, а отнюдь не язык или наречие, на котором оный написано, составляют основание к запрещению или дозволению тот или другой книги, и старание литераторов обработать грамматически каждый язык или наречие и для сего писать на нем и печатать — весьма полезны в видах народного просвещения и заслуживают полного уважения. Посему Министерство народного просвещения обязано поощрять и содействовать народному старанию“.

Как видите, Валуевский указ — это письмо Валуева к Министру Просвещения, который от него просто-напросто отмахнулся! Так вот и стал Николай печатать свою „Помойницу“ и помещать в ней свои украинские стихотворения. Самое смешное, что членом редколлегии был сын того наибольшего гонителя украинофилов Михаила Юзефовича — Владимир. Вот состав редакции 1863 года: Павел Житецкий, Николай Вербицкий-Антиох, Александр Лоначевский-Петруняка, Иван Косенко, Петр Косач, Василий Семиренко, Семен Полетика, Александр Стоянов, Владимир Юзефович, Николай Константинович, Тадей Рыльский, Иван Новицкий…

И эта веселая украинская студенческая газета выходила „раз в неделю“ (если редакторы оставались трезвы). Вплоть до конца 1863 года. Выходила, по-видимому, и в 1864 году, но я не смог найти ни одного экземпляра за этот год. А ведь Вербицкий и его друзья-соредакторы именно в 1864 году заканчивали университет. Николаю, с оглядкой на дядю-губернатора, позволили экстренно сдать все необходимые экзамены и распределили преподавателем в Полтавскую гимназию, где его еще не забыли, как постоянного постояльца карцера. Именно, благодаря этому, он сразу же завоевал симпатии гимназистов и гимназисток. Он, по его словам: „Блаженствовал наподобие птицы, весело ходившей по тропинкам бедствий“. Не долго длилось это блаженство. Вскоре он вмешался в конфликт гимназисток с директрисой. Произошло это так: гимназистка выпускного класса опоздала на урок, а директриса приказала швейцару вытолкать ее на улицу и закрыть двери. Подруги оскорбленной девочки все вместе „подали в отставку“. К ним присоединились все гимназистки выпускных классов. „Когда нас много, нас не одолеть!“ Вопрос вынесли на педагогический совет, который постановил, чтобы директриса извинилась перед гимназисткой, а всех девочек восстановили в гимназии. Такое решение педсовет принял под воздействием Вербицкого. Но директриса, а она считалась светской львицей в Полтавском бомонде, отказалась извиняться и подала в отставку. Этим дело и закончилась, но у Николая Вербицкого появился влиятельный враг. А затем произошел другой случай. Было решено ликвидировать пансион при гимназии. Как водится, назначили ревизию имущества. При этом обнаружили недостачу серебряных ложек. В их исчезновении обвинили переведенного из Варшавы инспектора-поляка. После такого удачного для директора гимназии завершения ревизии, он устроил званый ужин, во время которого Николай обнаружил на поданных к столу серебряных ложках штемпель ПБП, о чем и заявил во весь голос. На следующий же день его обвинили в злонамеренности, и в разлагающем влиянии на учеников. Решили перевести для пользы дела в Чернигов. Далеко за город его провожала вся молодежь Полтавы…

Черниговский период был пиком педагогической деятельности Николая Андреевича. Именно здесь он стал Первым учителем-наставником Машеньки Адасовской. Вот что пишет в „Биографии Марии Заньковецкой“ Н. Г. Лазурская:

„Заметив как-то одаренную девочку, Вербицкий уже не спускал с нее глаз никогда: дружба Мари с Николаем Андреевичем продолжалась и в старших классах… Н. А. Вербицкий за личным признанием Г. Заньковецкой, оказал решающее влияние на ее духовное развитие. Место Вербицкого в ее биографии тем более почетно, что этот учитель словесности не только верно почувствовал общую одаренность своей ученицы, ее любовь к поэзии, тягу к книге, но и чутко увидел ее настоящее призвание: сам актер-любитель, он указал своей ученицы ее настоящий путь — в искусство…“

Педагогика была основным призванием Николая Андреевича, но она не мешала его общественной деятельности. Ведь это именно Вербицкому пришлось возрождать черниговскую „Громаду“ после высылки куренного Степана Носа и Белозерского, после отъезда в Нежин Глебовых… Вообще то это ему было совсем нетрудно, ведь вместе с ним в Черниговской гимназии преподавали его побратимы по „Жиляндии“ и „Помойнице“ Константинович и Хижняков. К тому же он был любимцем Черниговских гимназистов, которые и составили костяк новой черниговской „Громады“. Его ученики и друзья Илья Петрункевич и Илья Шраг вывели черниговскую „Громаду“ на новый, всероссийский уровень. Впоследствии Петрункевич вместе с орловским учеником Вербицкого — Николаем Милюковым создаст Констуционно-демократическую партию Российской империи. Мощнейшую ее партию.

Но оканчивала гимназию Машенька Адасовская уже без своего любимого учителя. Процитирую воспоминания Ивана Рашевского:

«В 1875 г в Мглынском и Сурожском уездах случился голод, а затем и волнения, потребовавшие административных мероприятий. Было в это время перехвачено письмо какой-то дамы, в котором говорилось об участии Вербицкого в организации возмущения крестьян в с. Любещаны. Возникло целое дело, и на Вербицкого посыпались обвинения в украинофильстве, в подговоре крестьян к бунту… Результат — бумага из Министерства просвещения о переводе Николая Андреевича для пользы службы в Рязань, но в этой же бумаге было объявлено, что „если он не пожелает воспользоваться предложением, то будет отправлен в Рязань вообще этапом“.

Та административная высылка растянулась на целых 25 лет. (10 в Рязани и 15 в Орле. Мы почти ничего не знаем о том его прозябании в России, разве то, что был любимым учителем будущего писателя Леонида Андреева и будущего общественного деятеля, экономиста Николая Милюкова).

Вернулся он на Украину в 1901 году. Большинство друзей отошло в мир иной. Молодежь забыла и о нем, и о „Громаде“. Дружил с Михаилом Коцюбинским. Привел к нему пугливого семинариста Павлика Тычину. Но не ищите упоминаний о нем в воспоминаниях знаменитого поэта. Могли ведь навредить…

Даже друг Коцюбинский на похоронах Николая Андреевича в декабре 1909 года вспомнил его, как „замечательного русского народного учителя“. Ничего не вспомнил о его стихах, хоть и сам отсылал их не в один сборник. Он считал, что главным в жизни Николая Андреевича Вербицкого была его подвижническая педагогическая деятельность…

Никогда не были напечатаны ни сборники стихотворений Вербицкого, ни воспоминания о дружбе с Шевченко, Забилой, Марковичем, Глебовым. Обещал ему, уже полуслепому, разобраться с бумагами и опубликовать, что можно, его зять Николай Вороной. Но не рассчитал времени и не учел обстоятельств. Увидев, что делают большевики с взлелеянной в его мечтах революцией, эмигрировал на Запад. Но долго не смог жить без Родины. Вернулся на Украину. Но за те бумаги засел лишь в 30-х. А вскоре пришли красные чекисты и забрали со всем. Ссылка одна, вторая… А затем уничтожили его вместе с бумагами…

Я уже приносил ту Присягу возле надгробия Марковичу. (Это мы с сестрой во время благоустройства могилы).

Не осталось даже могилы Николая Андреевича. Похоронили его в родовом склепе, рядом с могилой Афанасия Марковича на Болдиной горе. Еще через три года, рядом с тем склепом похоронили и его младшего побратима Михаила Коцюбинского. А затем вспыхнули революция и гражданская война. У людей появились совсем другие ценности. Стало не до захоронений предков. А в 1922 году за убийство инспектора из ВЧК, схватили и расстреляли 10 самых видных представителей высшего света, среди которых был и сын Николая Вербицкого. Имущество семьи реквизировали. Исполняя приказ Ленина о реквизиции церковных ценностей, вскрыли склеп Вербицких, в поисках драгоценностей. Не найдя, разрыли все до основания, выбросив прах. Со временем дожди размыли разрытую могилу и проложили на ее месте яр-дорожку с Болдиной горы в урочище „Святое“…

Еще со времен Кирилло-мефодиевского братства потомки рода Вербицких-Билозерских-Рашевских, вступая в совершеннолетие, приносили присягу рода возле родового склепа. Я уже приносил ту присягу возле надгробия Марковичу.

Нынче день на Украине начинается и кончается исполнением „Ще не вмерла Украина“. И продолжаются в звуках гимна жизни Шевченко, его юных друзей Николая Вербицкого и Павла Чубинского, священника Михаила Вербицкого, мятущегося Пантелеймона Кулиша и украинско-польского поэта Павлина Свенцицкого, передавшего слова Гимна Ксенофонту Климковичу и Львовского епископа Полянского, выплеснувшего Гимн на улицы Львова.

Вечная им память!

г. Львов, Украина.