Я проснулся оттого, что этажом ниже закричала соседка.

Стрелка будильника дернулась и показала ноль часов тридцать одну минуту.

Женщина с наждачным голосом выбросила слова в пустой и гулкий подъезд, как в перевернутый стакан.

Она обозвала мою квартиру притоном и бабахнула дверью.

Острые каблучки сапожек, приближаясь, отметились стуком на каждой бетонной ступеньке.

Наконец в моей прихожей услужливо затренькал электрический звонок.

Так все началось.

Я шлепаю босыми ногами по голому полу, ощущая неприятную прохладу гладких крашеных досок, и открываю дверь.

Голубые глаза удивленного ангела.

Вздернутый носик и надутые губки.

Двадцать два года.

Алина.

Говорит обиженно:

— Мы с Борисом застряли.

С Борисом застрять невозможно. Она этого еще не знает.

А я знаю.

— С каким Борисом?

Смотрит ошарашено. Для нее Борис — один.

А меня смущает иное:

— Он на чужой машине?

— На своей.

— Значит, подменили машину. Или самого Бориса. Или с неба посыпались камни.

— Там чего-то в моторе.

— У Бориса тачечка отлажена как часы, все детали пригнаны вручную. Я сам подгонял.

Алина пожимает плечами. Ее не интересует железо.

Ее интересует любовь.

— Борис просил тебя помочь. А я пока постерегу твою квартиру… — Она проходит рядом. Она касается меня бедром. Я вдыхаю ее запахи. — … А когда вы вернетесь, мы вместе выпьем вина. У тебя есть вино?

Ей отказать невозможно. Уйду в ночь и буду делать все, что она прикажет.

— Где это случилось?

Алина стоит перед зеркалом и обеими руками снимает шляпу. Она боится повредить прическу.

— Где-то рядом… за углом… Теперь уже не помню. Мне Борис рассказал, и я пришла. Кажется, направо и снова направо. Это, если сюда. А отсюда будет налево, и снова налево… Вроде, так… Еще я запомнила: возле машины — подворотня, пустырь и две бродячие собаки. Они смотрели на нас сверкающими глазами.

— Разумней было бы прийти вдвоем.

— Борис объяснил: машину могут раскрутить. И кто-то должен идти к тебе, а кто-то остаться на месте.

— И, конечно, он послал тебя. Одну. В такое время. Твой Борис совсем сдурел.

— Я сама решила. Когда заглох мотор, мы устроили небольшой совет. Борис долго сомневался, но я настояла. Мне в машине страшней. Там собаки, такие большие собаки.

— А телефон?

— Какой телефон?

— У Бориса в машине телефон.

— Он звонил. Минут десять. Но ничего не получилось. Борис сказал: твой телефон испорчен.

Я протягиваю руку.

Я снимаю трубку.

Щелчок.

Зуммер.

— Кому он звонил?

— Не знаю. Тебе, наверное.

Ей все равно. Она любит Бориса.

Она ему верит.

Она о нем помнит.

— Передашь Борису, что я умоляла его не надрываться.

— Ладно, надрываться буду я.

Алина улыбается…

— не мне, а ему, я всего лишь почтальон для такой улыбки —

… и, сохраняя прямую спину Нефертити, усаживается в зеленое затертое кресло.

Забрасывает ногу за ногу.

Длинные ноги. Длинные-длинные.

Я вздыхаю и отправляюсь по комнате собирать свои вещи. Вещей немного.

Но я успеваю осмотреть мои апартаменты чужими глазами: невзрачная поношенная комната, похожая на меня.

Алина молчит и безразлично взирает на то, как я переодеваюсь. И это меня раздражает.

— Ты зачем поссорилась с моей соседкой?

— Я не ссорилась. Я только позвонила и спросила тебя. А она подняла крик.

— Любопытства ради могла бы обзвонить весь подъезд. И послушать, как кричат на каждом этаже в отдельности.

— Я не виновата. Борис мне сказал…

— Борис тебе сказал, чтобы ты разбудила мою соседку.

— Нет. Борис назвал номер квартиры. Я пришла и позвонила. Оказалось, квартира — не твоя. Видимо, Борис в спешке перепутал.

Если это — Борис, то он не спешит и не путает.

А если он спешит и путает, то это уже — не Борис.

Я поднимаю с пола пиджак.

— Ты уверена, что приехала с Борисом?

Она не будет отвечать.

Устала.

Для нее разговор и так был слишком долгим.

Покидаю квартиру и попадаю во враждебное одиночество ночного подъезда.

Спускаюсь по тускло освещенным ступенькам.

Что-то в моей жизни начинает меняться.

Алина никогда не приходила ко мне домой, тем более ночью.

Борис никогда не был настолько неупорядоченным.

Я никогда не позволял себе поздних прогулок.

На мое тихое размеренное существование надвигается Неведомое — большое и страшное.

Чувствую и понимаю, но ничего поделать не могу.

А в переулке — темень.

Но не такая, чтобы не видеть машины.

Ее там нет.

На пустыре — собаки. Сверкают глазами и колышут высокие стебли бурьяна.

Из черноты появляется Борис и машет мне рукой.

Иду к нему. Мелкие камешки хрустят под каблуками.

— Что с твоей телегой?

— С машиной — порядок.

Он улыбается. В темноте улыбка кажется порезом.

— Алину я специально отослал, дабы не мешала. Нам есть о чем поговорить.

— В такое время?

Но он уже ведет меня в подворотню.

Туда, где упрятаны «Жигули». Я ощущаю тепло еще не остывшего мотора.

Борис произносит вполголоса:

— Посидим вдвоем.

На заднем сиденье колбаска, хлебушек, коньяк.

Ночной дорожный натюрморт в приглушенно-желтом освещении.

Тишина.

Он разливает светло-коричневую благодать по стаканам.

— У меня сегодня ночь особая.

— Новый Год?

— Не шути. Сегодня не надо.

Выпиваю свой стакан, как воду, без настроения.

— А что за ночь?

— Моя ночь. Такие ночи бывают раз в жизни. Выпьем.

Я не сопротивляюсь.

Внутри теплеет.

Но я по-прежнему ничего не понимаю.

— Ты в растерянности — я вижу, я чувствую. До сегодняшней ночи я был похож на тебя. Но вера в будущее придает силы.

— О чем ты говоришь?

— О себе, и только о себе. Я меняю свою жизнь. В эту самую минуту очень многое решается.

— Здесь? В машине?

— И здесь в машине тоже. Я не даром вызвал тебя…

Он хотел сказать одно, но замолкает. И говорит совсем другое:

— Ты единственный, кого я хочу видеть рядом с собой.

— Ты забыл Алину.

Борис смотрит растерянно.

— Алина ничего не знает.

Я жую теплый хлеб с теплой колбасой.

Мои веки тяжелеют.

Мне хорошо:

— С Алиной торопиться нельзя… Ты не говори… Такая женщина…

Он извлекает из кармана позолоченный портсигар. Он достает оттуда сигарету.

И я с удивлением замечаю, как дрожат у него пальцы.

— Ты не переживай…

— А кто переживает?

В его руках три предмета: сигарета, портсигар и зажигалка.

Они мешают друг другу. Они мешают Борису.

Это раздражает.

Портсигар летит в сторону, плюхается на сиденье, скользит и застывает у моего бедра: желтый, рельефный, с тонкой дарственной гравировкой.

Борис, наконец, закуривает.

Прячет зажигалку.

Сизая ниточка дыма с запахом мяты плывет, изгибаясь, от него ко мне.

— Алина стала невыносима.

— А я бы ее любил. Вот прямо тут и говорю: меня к ней тянет. Но я с Алиной не встречаюсь. А почему? Смотри, во-первых, она любит тебя. А во-вторых, я люблю Наталью. Улавливаешь? Я не могу изменять с Алиной Наталье ради Алины. Или наоборот? Ну ты понял.

— Я всегда завидовал тому, что в твоей жизни есть Наталья.

— Завидовал?

— Ты имел возможность жениться на ней в любой момент…

— А я и сейчас имею такую возможность. Мы сыграем свадьбу и даже очень скоро. Правда, Наталья еще не в курсе. Но это детали.

Он не слушает меня.

Он разглядывает красный кончик сигареты и говорит о своем:

— … а вот Алина — другая, она не то, что мне нужно. Я вынужден оставить ее.

Он поднимает на меня глаза. В них нет ни оправдания, ни жалости.

— Я собираюсь жениться.

— А как же Алина?

— Я уже принял решение.

— Расскажи о своей невесте.

— Не сегодня. Дня через три-четыре ты все узнаешь. Так будет лучше.

— А как другу?

— Не время.

— А как лучшему другу?

— Нет.

Он трезв. Я только сейчас это замечаю.

— Тогда какого черта ты меня сюда вытащил?

— Хотелось поговорить обо всем, пока ночь не закончилась. Не получилось. А больше, видимо, не придется.

— Поговорим завтра, о чем речь?

— Бывает так, что завтра никогда не наступает… Выпьешь еще?

— На брудершафт!

— Мне машину вести. Сам выпьешь?

— Ладно. Наливай.

Он кивает.

Он отворачивается.

Он перегибается через переднее сиденье, чтобы достать из сумки коньяк.

А я вдруг ощущаю лежащий портсигар.

У моего бедра.

Тяжелый желтый металл.

Я подхватываю его двумя пальцами. Мне хочется курить.

Борис не видит ничего. Его мозги заняты чем-то своим. Он машинально крутит бутылочную пробку и, прежде чем налить, просит меня:

— Выпей и помолчи. Помяни усопшие души.

— Чьи души?

Я невнимателен. Меня раздражают три предмета: портсигар, стакан и сигарета. И ответ Бориса не доходит до меня:

— Тех, кто умрет этой ночью.

К чему все это?

К чему эта ночь и этот обмакнутый в темноту город?

К чему эти пьяные руки, не умеющие держать ключ?

В прихожей тихо.

В комнате тихо.

Почему?

Я вошел в комнату и протрезвел.

И сразу все понял: покойники не шумят.

Алина сидела в моем зеленом кресле, все так же закинув ногу за ногу.

Все с той же прямой спиной.

Но голова была откинута назад.

А грудь, живот и бедра залиты кровью.

Кровь на кресле и на полу.

Мне стало страшно.

Кто-то вошел к ней с бритвой и перерезал горло.

Кто-то свой, кого она не испугалась…

Окончание в номере № 17 (40) 2006.

Днепропетровск, Украина