Привет, дорогой!

Не поверишь, но у меня появилась сногсшибательная возможность взять откровенное интервью у секс-символа Америки 50-х годов Мэрилин Монро! Завтра с ней встречаюсь в кафе «Забава».

Так что, приготовь для меня хороший гонорар.

Твоя Саша. 03.05.06.

Она пришла, не опоздав ни на минуту, хотя в последние годы жизни пунктуальностью не отличалась. Одета просто, но элегантно — светлый облегающий жакет и светлая юбка чуть ниже колен. Волосы в виде классической прически Мэрилин Монро, ресницы длинные и густые, губы, как, впрочем, и всегда, сочные и яркие. Своим знаменитым мягким голосом Монро заказала чашку кофе и приготовилась к моим вопросам.

— Это кафе вас устраивает? Обстановка в нем, надеюсь, достаточно уютная для откровенной беседы?

— Вполне. Я, знаете ли, не привередлива. А когда была начинающей актрисой, то проводила очень много времени в дешевеньких кафе, где пила большое количество кофе.

— Не могу не отметить — вы так хорошо говорите по-русски.

— (Смеется) Нет, дорогуша, это ты так хорошо понимаешь по-английски. Просто там, где я нахожусь сейчас, учишься понимать абсолютно все.

— Итак, когда вы решили стать актрисой?

— Примерно лет в девятнадцать. Я уже три года была замужем за Джимом Дахерти, за которого меня выдали приемные родители, чтобы не отправлять в приют. Мое детство было ужасным: я сменила десять опекунов, жила в сиротском доме, о чем часто рассказывала в своих интервью, за что многие надо мной посмеивались. Я решила стать актрисой в девятнадцать. Это решение буквально стало для меня выходом на волю, ради этого желания я готова была на все.

— Даже на развод с Дахерти?

— Когда в браке нет настоящей любви, развод не становится трагедией. В шестнадцать я думала, что обрела семью и мое предназначенье — стать домохозяйкой. Но судьба решила по-другому и познакомила меня с одним фотографом. Работая фотомоделью, я часто думала, как это интересно представать в разных образах. Если так интересно быть моделью, то как же должно быть интересно работать актрисой. И я поставила себе цель — стать актрисой, но не просто актрисой, а хорошей актрисой, звездой. Хотя тогда я понимала, что таланта у меня нет. Но, Боже мой, как мне хотелось учиться! Измениться к лучшему! Больше мне ничего не надо было. Ни мужчин, ни денег, ни любви.

— Ваш путь на Олимп кинобизнеса не был легким: в Голливуд вы приехали в двадцать, а новой звездой стали в двадцать шесть. У вас не возникало желания оставить затею стать актрисой?

— Где-то в двадцать два-двадцать три, когда у меня были проблемы со студиями, где мне не продлевали контрактов, я хотела все бросить и отдохнуть от Голливуда и неудач, но судьба опять решила по-другому. Наверное, она видела мое сильное желание, ведь я готова была оставаться голодной, лишь бы оплатить учебу в актерской мастерской. Боже, я даже работала девушкой по вызову и спала с продюсерами в надежде на хорошую роль. Признаюсь, я не видела в таком сексе ничего плохого, ведь если откажешься ты, найдется еще двадцать девушек, готовых исполнить желания сильных мужчин. В конце концов, от секса еще никто не заболел раком, а роль для актрисы важнее всего.

— Раз вы сами заговорили о сексе, то тогда и я перейду к этой теме. Сексом была пропитана вся ваша жизнь, вы были символом секса, но многие поговаривали, что для вас он не значил ровным счетом ничего.

— Ну, так уж и ничего. Что-то, конечно, значил, но он не был для меня так важен, как все представляли. Многие мужчины не понимали, что моя физиология ничем не отличается от физиологии других женщин. Они же думали, что, переспав со мной, услышат звон колокольчиков. Секс для меня был совершенно естественной потребностью организма, я не видела в нем ничего ужасного, но и ничего особенного. Часто он помогал мне добиться нужной роли или получить хорошего покровителя. Потом, мне очень нравилось, когда мужчины восхищались моим телом, а секс был одной из форм этого восхищения. А еще я нутром понимала, что идут времена, когда секс станет свободным, о нем начнут говорить, его начнут показывать без стеснения.

— Многие люди отмечали вашу способность предвосхищать события и хорошо разбираться в настроениях толпы. Когда вы создавали образ «Мэрилин Монро», вы тоже улавливали настроения толпы?

— Хорошо сказано — «создавали». Правильно, ведь мое настоящее имя Норма Джин Мортенсон, Мэрилин Монро — псевдоним. Он получился из имени актрисы Мэрилин Миллер и фамилии моей бабушки Деллы Монро. Но Мэрилин Монро — это не просто псевдоним, для меня это стало чем-то большим. Этот образ стал полной противоположностью сиротки Нормы Джин, о которой некому было позаботиться. Мэрилин Монро любили, обожали, боготворили, желали с ней встретиться. А Норма Джин? Кому была нужна Норма Джин! Я очень хорошо понимала, какая Мэрилин Монро нужна людям, и я делала все, чтобы они ее получили. В итоге, люди стали воображать обо мне Бог весть что. Это, конечно, приятно, но иногда хотелось, чтобы тебя воспринимали такой, какая ты есть.

— Но ведь вы сами кормили журналистов нелепыми байками о своем прошлом.

— (Глядя мне прямо в глаза) Я никого и ничем не кормила, а рассказывала то, что могло заинтересовать и принести мне пользу. Меня никогда не обвиняли в лживости, все только говорили, что я большая фантазерка. Жизнь сама по себе слишком скучна, а немного ярких историй добавляют ей остроту. Бывали моменты, когда я не могла сдержаться, и эти фантазии получались сами собой. И потом, Мэрилин Монро — придуманный образ, значит, она имеет полное право на придуманную биографию.

— Кое-что в биографии Монро не было придуманным, например, брак с Джо Ди Маджо. Как же так получилось, что вы — такие разные люди — все-таки поженились?

— В какой-то момент мы поняли, что разговоров про наши отношения было слишком много, поэтому расстаться мы не можем. Брак для нас был единственным выходом из положения. Был ли этот брак счастливым? Не знаю, ведь мы, действительно, были очень разными людьми. Например, Джо любил строгий порядок, а я разбрасывала свои вещи, где придется. Меня всегда привлекали интеллектуалы, я стремилась к знаниям, а Джо даже газет не читал, только просматривал спортивные колонки. Все хорошо у нас было только в постели, но потом надо было вставать и разговаривать, а разговаривать было не о чем. Правда, в последний год моей жизни Джо, несмотря ни на что, старался меня поддерживать.

— Артур Миллер — ваш третий муж — такой заботы не проявлял?

— Глупый вопрос, очень глупый вопрос. Он развелся со мной, чтобы начать заботиться о себе.

— Но ведь ваш брак с ним был самым долгим по сравнению со всеми остальными. Неужели эти отношения не имели будущего?

— Нет. К сожалению, нет. Когда я выходила за него замуж, то очень надеялась, что у нас все будет хорошо. Правда, у меня были некоторые опасения, но Артур здесь ни при чем. Просто у меня уже были в жизни разочарования, и мне не хотелось повторять прежних ошибок. Но я решила выйти за него замуж и стать ему достойной женой. Я приняла иудаизм, с помощью его мамы освоила приготовление еврейских блюд, защищала его интересы. Я очень хотела иметь от него ребенка. Может быть, он был единственным мужчиной, от которого я хотела детей.

— Так что же сделало этот брак трагедией?

— Многое. К тому времени, когда я собралась замуж за Артура, я уже разочаровалась в кино. Я хотела стать актрисой, а превратилась в целлулоидное средство повышения потенции. Вначале меня это устраивало, но потом — нет. Я хотела сняться в хорошем фильме, получить настоящую роль. Я ждала от своей карьеры и от своей славы гораздо большего по сравнению с тем, что получила. Поэтому я с надеждой бросилась в брак с Артуром. Я старалась отдать ему всю себя, но однажды нашла его записки, где было сказано, как он во мне разочаровался…

Родить ребенка тоже не получилось. Я не могу сказать, что он не хотел от меня детей, но со временем и его пыл стал остывать. Он уделял мне достаточно внимания, но мне казалось, что он во мне растворяется. Тот умный мужчина, чей ум и талант меня когда-то поразили, начинал куда-то исчезать. (Задумавшись и отпив немного кофе) Во мне всегда было что-то трагическое, что не позволяло мне наслаждаться счастьем целиком и полностью. Наверное, это привело к разрыву.

— Я сейчас коснусь достаточно тяжелых моментов вашей жизни. В те годы вы частенько оказывались в психиатрических клиниках.

— Ах, это. Да, у меня были нервные срывы. Съемки очень утомляли, как и ссоры с Артуром и неудавшийся роман с Монтаном [актером Ивом Монтаном — примечание автора]. Мне было плохо. Мне действительно было плохо. Но вот сейчас я оглядываюсь назад и понимаю, что на самом деле мне никто не хотел помочь. Помощь врачей была направлена только на то, чтобы я смогла закончить фильм и не подвела режиссеров. Что будет со мной после съемок, уже никого не волновало. Я чувствовала, что не нужна даже друзьям, что они забудут обо мне, когда я стану страшной и бедной.

— По-моему, вы сгущаете краски…

— Да нет же. Это действительно было так. Люди не понимали меня или не хотели понять. К моему стремлению развиваться и совершенствоваться многие относились с иронией. Если же говорить о моем психическом здоровье, то оно мало кого волновало. Теперь я думаю, что людям даже нравились мои странные поступки. Уайлдер [режиссер, снявший Мэрилин Монро в фильмах «Зуд седьмого года» и «Некоторые любят погорячее» — примечание автора] как-то сказал, что я тем и хороша, что у меня обе ноги левые. Многие мои любовники на мое желание иметь детей со смехом говорили, что моего сына ждал бы настоящий ужас, если бы его воспитывала я. Боже, они думали, что я стану соблазнять собственного сына!

— Но Артур Миллер по достоинству оценил ваше умение ладить с детьми.

— Можно больше не говорить про Артура Миллера.

— Про что же вы хотите говорить?

— Не знаю. Журналист здесь — Вы, вот и решайте, о чем нам говорить.

— Мэрилин, первого июня этого года вам исполнилось бы восемьдесят лет…

— (С легкой улыбкой) Да, дорогуша, я гожусь тебе в бабушки!

— Вы можете себя представить восьмидесятилетней женщиной?

— Нет, и поверьте, никто не может. Мэрилин Монро осталась в памяти людей молодой и красивой. Иногда я думаю, что в моей ранней смерти есть свой плюс — никто не видел, как я старею. Многих кинозвезд, которые были после меня, забыли именно по этой причине — они разочаровали поклонников своими морщинами.

— Но вы-то никогда не разочаровывали верных поклонников?

— Я старалась их не разочаровывать, изо всех сил старалась. Хотя в последнее время мне было все труднее и труднее это делать. Иногда я вообще никого не хотела видеть и слышать, пила снотворные и отключалась от всех проблем. О том, что я — Мэрилин Монро — вспоминала по долгу службы, но уже без энтузиазма.

— Снотворные в вашей жизни играли очень большую роль. Они спасали Вас от неприятностей?

— Я никогда не придавала им какой-то значимой роли и никогда их не «боготворила», если так можно сказать. Вначале они помогали мне просто заснуть, так как у меня всегда были проблемы со сном. А потом… Потом я к ним привыкла и уже не могла без них обойтись. Хотя, может, в моем пристрастии к таблеткам проявлялось желание навредить самой себе.

— Из-за этого желания у вас было несколько попыток самоубийств?

— Н-нет. Я надеялась таким образом получить помощь, привлечь внимание. Я всегда чувствовала себя одинокой и никому ненужной. Наверное, в этом виновато детство, когда меня передавали от одного опекуна к другому. Мне всегда было необходимо внимание, забота, одобрение, похвала. Я должна была знать, все ли я правильно делаю, хорошо ли поступаю. Я никому не говорила, но часто мне очень не хватало матери, ее поддержки. Мое стремление найти отца объяснялось именно этим — раз у меня нет хорошей матери, то может, мой отец хороший и заботливый. Я с жадностью принимала любое внимание со стороны людей, многие семьи, когда я стала знаменитой, относились ко мне, как к родной. Но я бросала их, переходила от одной семьи к другой. В глубине души меня не оставляла одна мысль: но ведь они мне не родные, это не моя настоящая семья, им все равно что-то от меня надо. Просто так меня никто не любил.

— Но ведь были люди, искренне желавшие вам помочь. Например, Джо Ди Маджо или ваш последний психиатр Ральф Гринсон.

— Ральф… Мы встретились не в самый подходящий момент. После развода с Миллером и больниц я ощущала дикую пустоту. Возможно, уже тогда я поняла для себя бессмысленность к чему-то стремиться. Гринсон просто замедлил мое падение. Если же говорить о Ди Маджо, то я была благодарна ему за помощь, но никаких надежд она в меня не вселяла. Мои надежды на материнство и счастливую семью рухнули. Наедине с собой я винила себя за частые аборты и за то, что часто ставила карьеру превыше всего.

— Может, вопрос и неуместен, но почему же, ощущая такую пустоту, вы связались с братьями Кеннеди?

— Потому что я чувствовала пустоту. Хоть некоторым я и говорила про какие-то надежды, но в глубине души я не надеялась уже ни на что. В Кеннеди меня привлекало только их значимое положение. Желание любить во мне умерло, но желание завоевывать во мне осталось. Отношения с ними обоими были по принципу «пусть идет, как идет». На себя же я махнула рукой. Я прекрасно понимала, что так долго продолжаться не может.

— И никто, совершенно никто не мог вам помочь?

— Нет. Никто не мог мне сказать: «Знаешь, с тобой происходит вот то-то, а помочь тебе может вот это». Я и сама не знала, что со мной происходит. Всю жизнь я с чем-то боролась, но это что-то оказалось сильнее. Наверное, от наследственности не уйдешь. А в моей наследственности были одни психические заболевания.

— Вы сами решили уйти из жизни в тридцать шесть лет?

— По официальной версии я совершила самоубийство, по неофициальной — это было убийство с участием братьев Кеннеди. В любом случае, я упала и не захотела подниматься. Для кого, для чего? Я решила уйти в лучший мир, где могу быть просто Нормой Джин.

— Если бы вам дали второй шанс, ваша жизнь была бы другой?

— Хм… Только, если бы мне дали заботливых родителей.

Беседу вела Александра АЛЕКСАНДРОВА.

Смоленск, Россия