«Весь мир — театр, а люди в нем — актеры»

(Шекспир)

Маска латиноамериканского карнавала

Английское слово «person» (личность) происходит от латинского слова «persona», которое означало маску, надеваемую актерами, выступающими в амфитеатрах древней Греции и Рима. В последующие столетия маска традиционно применялась там, где требовалось скрыть свое лицо и свои замыслы, где человеку хотелось, чтобы его принимали за другого. Имеются исторические персонажи: Железная Маска, Зорро. Чикагская мафия тридцатых годов пользовалась исключительно черным платком, которым закрывалось все лицо до глаз. Современная бандитская братия употребляет с той же целью колготки или капроновые чулки, а спецназ — трикотажную шапочку-маску с прорезями для глаз, позаимствовав это нехитрое приспособление у японских ниндзя. Маска могла представлять собой средство физической защиты: у средневековых рыцарей или у современных хоккейных вратарей, врачей и электросварщиков. Часто маска не имела внешней практической роли, становясь деталью магического обряда или атрибутом детской игры.

Бесчисленные в своих вариантах маски являются источником радости и веселья на современных венецианских и латиноамериканских карнавалах. Благодаря маске люди не узнавали друг друга, исчезали всякие условности, табу. Каждый человек начинал вести себя настолько раскованно, насколько он отказывался от роли, которую до сих пор навязывало ему общество. В карнавальной маске это был человек без имени, звания и сана, и ему позволялось многое из того, чего бы он никогда не сделал с открытым лицом… То же самое отмечалось уже в так называемом «галантном» XVII веке. «Употребление маски позволяло, далее, и порядочным дамам посещать пьесы и спектакли настолько непристойные, что, казалось бы, в театре не должно быть места женщинам. Обычай посещать театр в маске господствовал поэтому не только в Венеции, но и во многих других городах эпохи старого режима, например, в Париже и в Лондоне»^[1].

Но не всегда маска несла раскрепощенность. В отдельных случаях маска усиливала невротичность, подозрительность, эгоизм. Карикатурно коварный Фантомас в сущности был глубоко несчастным человеком, лишенным человеческой любви. Он добровольно обрек себя на пользование своим образом, и его мир невольно сузился до размеров его резиновой маски. Таковым оказывался и опереточный мистер Икс, несмотря на то, что коварства в нем, вроде бы, и не отмечалось…

Знакомая с детства маска.

Маска могла стать источником страха, смеха или жалости. Противоестественная улыбка Гуинплена, дикий лик Квазимодо сегодня сменяют не менее кошмарные маски героев американских кинофильмов ужасов. Японский писатель Кобо Абэ описал человека с обожженным лицом, который прятал свои чудовищные коллоидные рубцы, похожие на переплетенных пиявок под смесью грима и пластика, имитирующей человеческое лицо. То же самое вынужден был делать и уэллсовский человек-невидимка.

Физически теряющий лицо становился изгоем в обществе. Он утрачивал саму свою личность. Во время войн отмечалось наибольшее количество самоубийств среди людей с изувеченным лицом при полной сохранности прочих органов и частей тела. Проблема лица, следовательно, не столько косметическая, сколько психологическая. Однако если ближайшие соседи и родственники привыкали к уродству, то для людей на улице обезображенное лицо становилось пугалом или бесплатным цирком.

От имени своего искалеченного героя Кобо Абэ сообщает, что с тех пор, как он получил это несчастье, он полюбил темноту и думал: как было бы хорошо, если бы все люди вдруг лишились глаз или забыли о существовании света^[2]… Человек способен узнать, каков он на самом деле, только посмотрев на себя глазами другого. И глаза имеют здесь не только фигуральное значение…

Однако человек не в состоянии всегда носить одну и ту же маску. «Иллюзия единства или целостности создается у человека в первую очередь ощущением одного физического тела, его именем, которое в нормальных условиях всегда остается тем же самым»^[3]. Но для некоторых чувствительных личностей множественность оказывается трагичной: она разрывает их на части. Слабый человек избегает налагаемых на него ролей и этих масок, укрываясь от мира в лесах, в пустынях, в психиатрической больнице. Другой же уподобляется марсианину из рассказов Рэя Брэдбери и теряет личность вообще…

Майкл Джексон — чужое лицо

Есть некоторая ущербность в том, что человек вообще отказывается от своей социальной роли или начинает довольствоваться немногим. Эйген Блейлер называл аутизмом состояние, когда ранимый человек прятался от реальности в собственных фантазиях, как ребенок под одеялом. Герой современного швейцарского писателя Макса Фриша надевал черные очки, прикинувшись слепым. Роль слепца оказывалась для него вовсе не обременительной, а даже приятной. Она давала герою некоторые преимущества и даже комфорт, совершенно необъяснимый для человека обычных правил. Его можно сравнить с удобствами психопата, добровольно лишившего себя детородных органов, чтобы безбедно существовать евнухом у какого-нибудь паши. Герой другого сюрреалистического произведения Кобо Абэ прятался в картонный ящик с надеждой освобождения от многих потребностей и социальных обязанностей. Это был своеобразный вызов обществу, который переняли современные хиппи, а Диоген, который жил в бочке, должен считаться самым первым хиппи в мире…

С философских позиций маска неизбежна, как неизбежно индивидуальное существование. Она есть момент дуального или физического бытия с его делением на субъект и объект. Наш мир раскрывается только в антиномиях, и только в них он становится предельно ясным и понятным.

Человеческий субъект, чтобы не потеряться среди многих, и создает этот рубеж, надевает маску, к которой относится не только его кожа, костюм, личные вещи, но и его убеждения и чувства. В данном случае маска — это не только форма защиты от потенциально враждебного окружения, но и форма избирательного контакта с ним. Отсутствие маски в этом смысле означает смерть. Но уже единственная маска — это жизнь, хотя и в значительной степени примитивная и упрощенная.

Активное стремление удержать свой статус, свое реноме ценой возвышения и преувеличения своих способностей и достоинств посредством вымысла, лжи и фантазий также представляет из себя маску. Это так же естественно, как и обесценивание и вытеснение для человека в маске всего неприятного и чуждого ему как несуществующего или плохого. В этом случае навешивание ярлыков есть не только известная, но и вполне понятная форма умаления и уничижения своего окружения…

Желая объять необъятное, некоторые надевают множество масок, которые растворяют их в окружающем мире, лишают их собственной личности. Субъект стремится стать всем и становится никем. Конкретная маска задает столь же конкретную форму и стиль его собственного бытия. Форма же существует только там, где есть различение. Отсюда противоположность между субъектом и объектом (внешней средой), которая и составляет основу всякой маски, но сказано, что эта противоположность может быть только относительной.

Личность как маска исчезает, когда эти противоположности устранены или когда они усилены до крайних пределов. Но особенность коммуникации заключается и в том, что всякая маска, как и отсутствие лица, затрудняет коммуникацию, искажает ее. Маска — это фильтр или шлюз, пропускающий избирательно. «Наша фантазия — это наши модели реальности, клетка — это наше воображаемое Я»^[4]. Только разум с его беспрестанным стремлением все определять сужает потенциальную бесконечность познания и бытия до некоторых рубежей. Благодаря уму мы определяем мир таким, каким он есть. Мы высматриваем его через замочную скважину или отмеченную щель в заборе. Но разум и здесь развивается благодаря бесконечному самоотражению в собственных системах мер и весов, теориях и догмах, представляющих собой собственные теории самозащиты, или маски.

Избавляясь от внешней шелухи, мы избавляемся и от самого человека.

Снимая слой за слоем навязываемые маски, мы добираемся до психологических и интеллектуальных глубин, в которых с физической стороны ничего нет. Теперь, избавляясь от внешней шелухи, мы избавляемся и от самого человека. Это и есть наше прирожденное или неуловимое Я, которое нам неведомо, пока мы находимся в физическом теле, но с нарастающей полнотой раскрывается после физической смерти. Отсюда нормальная приспособляемость среднего здравомыслящего и благоразумного человека подразумевает постоянный — и усиленный — отказ от многих бездн человеческой природы, поскольку они представляют собой опасность^[5]. Это страх физического и психологического разрушения, своеобразный инстинкт самосохранения, который имеется у всякого живого существа. Другими словами, человек сохраняет свою дуальную природу, но только лишь отказом от всезнания и бесконечной множественности, которые ему попросту недоступны в физическом теле…

^[1] Фукс Э. История нравов. — Смоленск: «Русич», 2002, с. 306.^[2] Кобо Абэ. Чужое лицо. — М.: «Художественная литература», 1986, с. 162.^[3] Фриш М. Назову себя Гантенбайн, — М.: «Прогресс», 1976.^[4] Левин С. Кто умирает. — К.: «София», 1996, с. 223.^[5] Маслоу А. Психология бытия. — М.: «Рефл-бук, Ваклер», 1997, с. 18.