Несмотря на то, что в подписи снимка Кисука — отца Миника — ничего не сказано о его состоянии на момент съемки, выглядит он каким-то неживым.

Однажды, как пример «фактов зверского американского геноцида», профессор рассказал мне печальную историю о том, как в 1930-е годы с Севера привезли группу эскимосов для экспозиции в одном из нью-йоркских музеев и разместили на дисплее так, чтобы посетители выставки за символическую оплату могли подкармливать их сырой рыбой. Внезапно один из них умер. Тогда работники музея набили его опилками и поставили чучело обратно на дисплей. Родственники на Аляске стали беспокоиться и вскоре приехали в Нью-Йорк, где обнаружили членов своих семей на витрине в музее после процедуры таксидермии…

У меня, наверно, так же как и сейчас у вас, волосы встали дыбом, но обвинять профессора во лжи я не решилась, и поэтому сама постаралась уточнить подлинность фактов. Самое страшное, что в рассказе профессора оказалось 80% немного искаженной, но правды. Наиболее полным источником этой печальной истории является книга историка и бизнесмена Кенна Харпера «Отдайте мне тело моего отца: Жизнь Миника, нью-йоркского эскимоса», изданная впервые в 1986 году, в которой рассказывается о маленьком мальчике, привезенном вместе с другими инуитами в 1897 году (не в 30-е годы) в мегаполис, и его последующей жизни. Насколько мне известно, книга не переводилась на русский язык, и поэтому сегодня только читатели журнала «Я» могут узнать о трагедии маленького человека с Севера.

На снимке Франц Боас, одетый в костюм северных народов. Молодой географ Франц Боас, предложивший Пири привезти на год инуита для исследований в Нью-Йорк, а после вернуть на родину, провел год — с 1883 по 1884 — в отдаленном инуитском поселке на севере Канады среди эскимосов с острова Баффин.

В конце ХIХ столетия многие были убеждены, что человеческие культуры проходят различные ступени развития, поэтому северный народ инуитов сравнивали с европейским каменным веком. Немецкий ученый Франц Боас был решительным противником этой теории и, чтобы доказать, что этот народ вовсе не слаборазвит, попросил морского офицера Роберта Пири, чтобы тот привез ему представителя коренного населения Гренландии (не Аляски, как рассказывал профессор). «Я умоляю Вас, если Вы планируете следующую экспедицию на остров Гренландия, это была бы неоценимая возможность привезти сюда на зиму одного эскимоса средних лет, что позволило бы спокойно получить некоторую информацию, которая будет иметь огромное научное значение», — писал Боас. Однако как раз эта, казалось бы, исполненная благих намерений просьба станет маленькому Минику судьбой.

Как все научные экземпляры, привезенные Пири из северных экспедиций, живые эскимосы, в венах которых все еще текла кровь, представляли для Американского Музея Естествознания огромный интерес и были намного ценнее, чем черепа и скелеты представителей коренных жителей, выкопанных исследователем из свежих могил и предоставленных для украшения экспозиции музея ранее. К тому моменту многие покровители отказались спонсировать его экспедиции, и благосклонность музея ему была необходима. Многие сотрудники музея знали, что на этот раз исследователь привезет кое-что поинтереснее. Филантроп музея Морис Кетчум Джезап писал: «Я понимаю, что Пири привез эту группу по прошению отдела антропологии».

Исследователь Севера Роберт Пири по просьбе Отдела этнологии в привез в Нью-Йорк шестерых инуитов.

В 1897 году Пири, впоследствии признанный северный исследователь, предпринимает свою четвертую экспедицию на арктический остров, где находит три метеорита — цель своей поездки — и заодно убеждает шестерых инуитов — троих мужчин (Кисук, Нуктак и Уисаакассак), пожилую шаманку (Атангана — жена Нуктака), девушку (Авиак) и мальчика (Миник — сын Кисука) — поехать с ним в Новый Свет. Он обещает им интересные приключения и чудеса: железные дороги, огни и высокие здания. На американской земле их встретили 1 октября с «великими почестями»: двадцать тысяч любопытных заплатили по двадцать пять центов, чтобы поглазеть на первобытных людей, которые, несмотря на невыносимую жару, оставались в одежде из меха и кожи. Эскимосам предлагали сладости, трогали, дергали за одежду, а Миник с отцом и их друзья, опьяненные новизной, радостно жали протянутые руки и радовались сладостям. Семилетний мальчик, недавно потерявший мать, которая умерла от простуды после общения с «белолицыми», был в восторге от Америки: нет места прекраснее на Земле. Спустя годы Миник рассказывал: «О, я помню это очень хорошо. В тот день мы впервые увидели высокие здания и очень много людей, услышали звонки на автомобилях. Мы думали, что это рай».

Миник с отцом и двумя земляками — Нуктаком и Уисаакассаком вскоре после приезда в Нью-Йорк: «Они отложили свою меховую одежду и предстали в комбинации американского и эскимосского костюмов, которые были менее живописны».

Боас и другие сотрудники музея были немного потрясены, увидев не одного обещанного подопытного, а сразу шесть — разных возрастов и полов. Но логика Пири была ясна. Если наличие одного эскимоса в экспозиции увеличило бы репутацию учреждения, которым управляет его благотворитель, разве более многочисленная группа не могла бы заработать престижа больше? Если бы его идея была воспринята бы в штыки, он бы заявил, что остальные эскимосы поехали по собственному желанию. Он также предполагал продолжать выставлять северных туземцев напоказ для широкой общественности, чтобы собрать капитал для последующих арктических экспедиций.

Миник, 1897 год: «Мы думали, что это рай».

Но Музей Естествознания оказался не готовым принять инуитов. «Было бы неблагоразумно поместить эскимосов в приют или в больницу, потому как искусственное и неестественное заключение раскрыло бы неблагоприятные намерения, — записано в директиве музея. — Подсуетился мистер Г. Моррис К. Джезап, и эскимосам было предоставлено временное жилье, под надзором мистера Уоллиса, которому мы полностью доверяем. Эти комнаты были чистыми, и эскимосы получили доброе и тактичное внимание». Инуиты были размещены в подвале музея, где не были скрыты от посторонних глаз: над жилыми помещениями под потолком были установлены решетки, стоя на которых можно было наблюдать за жизнью северяны. Газеты писали: «Толпы любопытных получили разрешение от суперинтенданта музея Уоллиса пристально разглядывать вновь прибывших». Но были и другие, которым отказывали: «необычная толпа скапливалась в поисках лазейки, чтобы, согнувшись либо лежа на тротуаре, поглядеть на эскимосов».

Журналисты комментируют каждый шаг гренландцев в цивилизованном мире. Выход эскимосов в свет тоже сопровождался везде снующей прессой. «Они отложили свою меховую одежду и предстали в комбинации американского и эскимосского костюмов, которые были менее живописны. Кисук, главный в группе, надел легкое пальто, несколько большое для него, которое он с некой гордостью обмотал вокруг себя. Внизу были несколько пар гольфов очень яркой расцветки, и кажется, довольно удобные. Маленький сын Кисука щеголял в костюме и синей фланелевой рубашке. Вероятно, впервые в жизни он вчера принял ванну, после чего был так рад, что спросил через переводчика, когда состоится следующая». Уильям Уоллис взял на прогулку в Центральный Парк и сообщил, что «маленького товарища едва оторвали от зверинца, где тот увидел белых медведей, а велосипед заставил его взвыть от ликования. Он не давал проходу проезжим и был поражен размером «больших собак», разглядывая лошадей на дорогах».

Миник и младшая дочь Роберта Пири — Мэри, 1897 год.

Мужчины севера выражали особый интерес к американским представительницам противоположного пола и настаивали на обмене женами, традиционном у северных народов. Беспечный Кисук был вдовцом и хотел найти вторую половину, которая помогла бы в воспитании Миника. Уисаакассака белые женщины волновали намного больше, чем плоскогрудая Авиак. «Когда приблизительно десять или пятнадцать молодых женщин были представлены им, они сразу начали интересоваться относительно готовности новых знакомых вступить в супружеский союз, — писали газеты. — Через переводчика они рассказали о размерах своего имущества и почему им необходима красивая жена. Они не имели особых предпочтений и взяли бы в жены любую согласившуюся. Когда их довольно многословные предложения были с благодарностью отклонены, они выразили свое глубокое огорчение».

Миник и сын Уильяма Уоллиса — Вилли, 1898 год.

Неприятности начались той же осенью. В Нью-Йорке тепло, ярко светит солнце, жители и гости мегаполиса радуются прекрасной погоде, а инуиты, не привыкшие к такому климату, заболевают простудой один за другим — все шестеро лежат в госпитале с воспалением легких. Журналисты не усматривали в этом смертельной угрозы: «Одна из самых забавных форм развлечения состояла в демонстрации ритуала, в котором эскимосы пытались изгнать духов болезни. По их мнению, этого можно достигнуть, трясь частями тела и напевая странные колыбельные». Усилия Атанганы не помогли, потому что «в Соединенных штатах шаман не имеет никакой власти, здесь нет тоорнгат — помогающих духов». После пневмонии выживают только Миник и Уисаакассак. Молодой мужчина в июле 1898 года возвращается в Гренландию, а сирота Миник, которого усыновил Уильям Уоллис, остается в Америке, неосознанно участвуя в эксперименте по культурному ассимилированию.

Интерес к чудному северянину пропал — он уже не был «примитивным». Только редкие газеты вспоминали о Минике, не забывая отметить, что «его выражение лица приобретает все больше признаков благоразумия». Мальчику очень нравится его теперешняя жизнь в Нью-Йорке. Миник часто говорил, что огни Бродвея привлекают его больше, чем северное сияние. В 1901 году Уоллис, замешанный в скандале с пропавшими деньгами, уходит из музея, но продолжает заботиться о мальчике. Джахап помогает ему кормить, одевать и обучать Миника. Мальчик посещает среднюю школу Бронкса и делает успехи в английском языке. После он поступает в Манхэттенский колледж, где чувствует себя аутсайдером.

Миник с велосипедом в Лойерсвиле, Нью-Йорк, 1897 год.

Когда Минику исполнилось 18 лет, он случайно узнает страшную тайну. «Неожиданно я увидел скелет моего отца на дисплее, — рассказывал Миник. — Я бросился к основанию витрины: я молился и плакал. Я пошел прямо к директору и просил его, чтобы он позволил мне похоронить моего отца. Он сказал «нет»». Выяснилось, что погребение его отца было инсценировкой, на самом деле его труп расчленили, кости выбелили и теперь выставляют в экспозиции Музея естественных наук, в котором жил юноша, как один из образцов биологического вида. «Я никогда не буду счастлив, если не похороню своего отца, — заявил прессе Миник. — каждый раз, когда я вспоминаю, что кости моего бедного отца там, в музее, в стеклянной коробке, где каждый может подойти и изучить их, я плачу. Только потому, что я эскимосский мальчик, я не могу оказать отцу последние почести, так как он бы этого хотел?» До конца своей жизни он умолял музей возвратить ему останки, но каждый раз получал категорический отказ. Администрация музея уверяла, что ничего не знает о костях, и наказала служащим отвергать информация о том, что скелет Кисука находится у них. В конце концов, Миник через посредников передал петицию президенту Теодору Рузвельту. Роберт Пири тут же убедил Белый дом пренебречь просьбой эскимоса. Чувствуя себя обманутым, Миник бросает школу и просит о том, чтобы его вернули на родину. Пири, единственный, кто мог исполнить его просьбу, отказывается, ссылаясь на то, что корабль, который идет в Гренландию, уже переполнен, и места для инуита нет. «Вы нашли для меня место, чтобы привезти сюда, — возмутился юноша. — И не можете найти, чтобы забрать отсюда?» С пятью долларами в кармане он убегает в Канаду. В своих письмах в США Миник угрожает самоубийством, и в 1909 году, когда это становится достоянием общественности, Роберт Пири соглашается отвезти его обратно. Было и еще одно обстоятельство, подтолкнувшее исследователя принять сие решение, — угроза инуита раскрыть тот факт, что Пири — женатый человек — имеет двоих детей от эскимоски.

Миник вернулся в родные края, 1909 год

После 12 лет в США Миник вновь оказался среди своих. Он заново учит родной язык и становится гидом-переводчиком. Вскоре он женится на инуитской девушке, но брак не обещает быть долгим. Ностальгия по Соединенным Штатам одолевает его, и в 1911 году Миник предпринимает неудачную попытку уехать в Англию.

29 июля 1916 года Миник все же возвращается в Нью-Йорк. «Действительно ли я был доволен той дикой жизнью? Да и нет, — сказал Миник нью-йоркской газете «Трибуна» по возвращению. — Климат больше подходил моему организму, и состояние моего здоровья было значительно лучше, чем когда я находился здесь. Но трудная, тоскливая жизнь людей и условия, в которых они живут, становятся невыносимыми тому, кто привык к цивилизации». Вскоре он ходатайствует об американском гражданстве, а после поселяется в деревне Нью-Хемпшира. «Я хочу остаться здесь, — объясняет Миник свой выбор в интервью газете «Уорлд». — Я хочу стать фермером и выращивать овощи. Все эскимосы любят заниматься земледелием, потому что в нашей стране ничего не растет». Работая на ферме дровосеком, он наслаждается жизнью при отсутствии повышенного внимания со стороны окружающих. Впервые в этой стране гренландский эскимос перестал чувствовать себя чужим.

«Тоскливая жизнь людей и условия, в которых они живут, становятся невыносимыми тому, кто привык к цивилизации». Миник, 1911 год.

Но счастье Миника было недолгим. В 1918 году в возрасте 28 лет он умирает от четвертого воспаления легких, так и не добившись от музея возвращения останков своего отца. Его тело погребено на местном индейском (!) кладбище. Харпер пишет: «Когда он умирал в Нью-Хемпшире среди друзей, он был счастлив, как никогда в жизни». Единственное напоминание о заложнике музея, заботившегося больше о культурных завоеваниях, чем о благосостоянии ребенка, Минике — покрытый мхом могильный камень с неправильно указанной датой рождения — 1887 год. Хотя, наверно, именно в этот год «умер» гренландский и «родился» нью-йоркский эскимос.

О том, признался ли Американский музей естествознания в бесчеловечном поступке и вернул ли останки четырех инуитов родственникам, читайте в следующем номере.

Стэйтен-Айленд, Нью-Йорк.