— От так от, — прошамкал старик, отправив в рот очередную горсть размоченного зерна, — от так от, Крисц, внуцек. В мои лета приходится трескать не цего организму хоцца, а цего доктор разрешит. Ладно, сдавай цто ли.

— Не печалься, дедушка Касьянц, — отвечал ему внук, сдавая по две карты себе и деду, — сейчас многие из молодых даже переходят на потребление пищи исключительно растительного происхождения. Вегетарианством называется.

— Ты это брось! Молодежи мясо потребно, а не эта твоя растительность, — последнее слово дед презрительно выцедил сквозь зубы, вот эдак: «рас-с-стительнос-сть», аж усы у него встопорщились. — Дайкося карту — прикупаю.

— Так организм от шлаков очищается, говорят…

— Про шлаки тебе ницего не скажу, — покачал седою головой Касьянц. — Однако ж, цего я верно знаю, так это то, цто именно через окаянное вегетарьянство и пропала целовецкая цивилизация… Еще карту! Будя! Себе прикупай…

— Антикагулянта, ты, дед, перебрал, или что? Цивилизация! Из-за вегетарианства! — зафыркал внук, прикупая подряд две карты.

— Молоденек еще надо мною надсмешки строить. Открывайся луцше… Ну, сколь у тебя там?

— Двадцать!

— Два-адцать, — передразнил дед, открываясь сам. — Двадцать одно — оцко!

— Эк ведь… — только и крякнул внук, почесавши затылок, — и колода кончилась — талия выходит. На, банкуй теперь сам.

— Хотя, цему я дивлюсь? Образование-то нонце не в пример прежнему. Скоро не то цто допотопную — новейшую историю позабудете… м-да, — неодобрительно повертел головою Касьянц, тасуя колоду, — накося, сними карты…

— Да будет тебе, дед! — отмахнулся внук. — Карту дай, ага… Эку стариковщину понес… Еще карту. Еще! Тьфу, ты… перебор!

— То-то! — усмехнулся дед в усы. — Ну, скажи тогда, сколь годов назад слуцилась война промеж нами и церными туркестанцами?

— Ну-у… это когда еще было!

— Ага! Видишь! Пятнадцать лет с той поры, как раздолбали мы империю пластинцатозубых, всего и минуло — а ты уж не помнишь.

— Меня тогда на свете не было. Это, вон, ты и правнуков, и праправнуков пережил. Тебе ведь, дедуля, четыре года без малого.

— Да-а… цужой век заедаю.

— А скажи, деда, правду говорят, что в гималайских горах есть — сохраняется еще тайно — человецкое царство, и правит ими — человецами — человецкий царь?

— Нет, внуцек, это басни. По молодости довелось мне в тех горах воевать с малайзийскими лысухами, и никаких целовецев я там не встрецал. — он моргнул усом и бережно погладил культю левой ноги. — Там я ее и потерял.

— В сражении оттяпали?

— На перевале отморозил. О-о! — мечтательно пропел дед Касьянц. — то была славная кумпания! С обеих сторон, поцитай, миллионов десять полегло. Помню…

— Ага, теперь и я вспомнил!

— Цего вспомнил-то?

— А то и вспомнил! Читал я где-то, что большинство наших и даже многие из зарубежных книгогрызов полагают, что целовецы со всей своей цивилизацией погибли от глобальной катастрофы — комета, мол, какая-то в Землю вмазалась. А ты свистишь — от вегетарианства! Ох, забери меня Троехвостый! Ладно, слушай, да на ус мотай.

Касьянц, откинувшись в кресле, достал коротенькую трубку, постучал ею о каминную решетку, а затем принялся неспешно набивать белым, как иней, сфагнумом. Увидав такие основательные приготовления, Крисц догадался, что дед собирается поведать кое-что весьма любопытное, может, одно из тех почти забытых народных преданий, рассказывать которые был большой мастер, и которых, несмотря на возраст, помнил еще превеликое множество. Дед, аппетитно причмокивая, раскурил трубку, выпустил первый клуб дыма, за ним второй, третий… вскоре он совершенно скрылся в дымном облаке, лишь одни выпуклые черные глаза остро поблескивали сквозь сплошную пелену пахучего тумана. Наконец он покашлял для прочищения горла, вытянул культю поближе к камину и начал так:

— Давно это было — ой-ей-ей! — вот как давно. Солнце тогда было еще горяцим, а земля обильно плодоносила; все-то на ней, матушке, колосилось да поросилось, любой корнеплод, овощефрукт и разная мясистая живность. Закат вида целовецев начался задолго до Кометы. Справедливости ради стоит отметить, цто вегетарианцы встрецались среди целовецев и раньше. Можно сказать, всегда. Кто-то не ел животной пищи из религиозных соображений, другие из-за ложно понятого цувства сострадания, жалости; иные ограницивали себя по прицинам медицинского характера — ну, вот как я теперь. Но с тецением времени первых и особенно вторых, то бишь идейных — тех, цто полагали поедание цужой плоти либо грехом, либо деянием, несовместным с целовецкой моралью, — становилось все больше. К тому времени целовецкое сообщество достигло весьма высоких ступеней развития: границы промеж государств поцти стерлись, а целовецкая наука вполне позволяла обеспецить растительной пищей все ихнее поголовье. В общем, на всей Земле установились изобилие и всяцеское благолепие. Особо отмецю, что в те баснословные времена разнообразие сортов настоящего мяса было просто… уму непостижимым. Целовецы за десятки веков своего существования вывели великое множество видов животных, изнацально предназнаценных для последующего их поедания. Огромные стада туцных говяд, жирных хрюков — целые ходяцие горы мяса — бродили по земле, зрея на потребу избалованных целовецких желудков; на особенных фермах выращивались птицы, от рождения не умеющие летать, зато обладающие нежнейшей, тающей во рту плотью.

И вот тогда-то идейные травоядцы, придя к власти понацалу в отдельных государствах, а затем, мало-помалу взявши под свой контроль мировое целовецкое правительство, провели церез него особое, давно ими лелеемое законодательство, которое строго-настрого воспрещало всем целовецам употреблять себе в пищу любых, какие только ни есть на земле, животных. Не все целовецы, ясное дело, восприняли те законы с одинаковой радостью. Но шло время, текли десятилетия, века, и на мясоедов стали смотреть как на дикарей, обзывая пожирателями дохлятины, трупоедами; страны, в коих сохранялся исконный обыцай, тоже превратились в изгоев, их душили всяцескими санкциями и политицескими ограницениями.

Наконец пришел день, когда на Земле не осталось ни единого всеядного целовеца. Так обознацился закат целовецкого вида. Отрекшись от мяса, от поедания цужой теплой плоти, они утратили вкус к жизни! Глупые, они позволили себе забыть, цто послужило первонацальным толцком к обретению ими лидерства на этой планете. Да, да — именно всеядность! Цто делает возможным для какой-либо животной популяции доминировать в пределах целой планеты? Постоянный рост ее цисленности. Ну, а цто позволяет обеспецить этот цисленный рост? Неограниценность питательной базы. Ибо могут ли травоядные освоить местности, где трава не произрастает? Или хищники — земли, в которых не водятся питающие их травоядные?

Церез сколько-то тысяц лет после описанных мною событий пищеварительный тракт целовецев настолько перестроился под потребление одной лишь растительной пищи, цто не в состоянии уже был усваивать животный белок. И вот тогда-то — какая насмешка судьбы! — комета, прилетевшая из глубин дальнего космоса, неотвратимая, как само возмездие, врезалась в западное полушарие нашей планеты. Цудовищный взрыв сотряс Землю до самого ядра, взрывная волна шесть раз обогнула земной шар, обращая в прах города и селенья целовецев; за ней последовала гигантская волна и слизала остатки строений, а заодно и растительность. Но это был еще не конец! Взрыв выбросил в атмосферу мириады тонн грунта и пара; плотное покрывало окутало нашу планету от полюса до полюса, превратив день в вецные сумерки. И вецную зиму.

Так целовецы лишились своего единственного истоцника питания: прежний зеленый покров был уництожен, а новый, без солнецного света, произрасти не мог. Тогда-то пробил цас нашего племени…

 Мы, искони презираемые надменной целовецкой расой; мы, отовсюду гонимые и всеми обижаемые, не только не погибли под ударами стихии, но даже приумножились и, поднявшись из своих потаенных укрывищ, объявили войну рассеянным остаткам целовецкого вида.

Целовецы всегда боялись темноты, и правильно делали, ведь в ее необъятном цреве скрывались мы — порождения мрака, сумерецное племя. Поэтому тьма, опустившаяся на Землю, стала нам самой верной союзницей. Обилие падали вызвало стремительный рост нашей цисленности, но все хорошее когда-нибудь концается — нужно было сроцно искать новые истоцники питания. Уцелевшие целовецы тоже попытались цто-то делать для собственного выживания: объединялись в общины, кое-как отстраивали свои порушенные жилища, стали разводить грибы на плантациях. Короце, возникла угроза, цто их импотентная раса вновь вернет себе лидерство. Этого мы допустить никак не могли, и столкновение между нашими народами стало неизбежным. О, война та была долгой и беспощадной — на полное истребление; пять столетий без малого длилась она. У целовецев был их хваленый интеллект, оружие; у нас — цисленное превосходство, плодовитость и — главное! — наша всеядность. Поэтому, если целовецы могли думать только о пошлом выживании, наше племя продолжало множиться. Наши воины были повсюду: за стенами их жилищ и внутри них; мы пожирали целовецкие запасы, посевы и самый их приплод; нигде и никогда они не могли поцувствовать себя в безопасности: даже во время сна мы, появляясь из ниоткуда подобно ноцным демонам, перегрызали им, спящим, горла и вновь растворялись во мраке.

За столетия этой битвы наши предки соорганизовались в развитое сообщество, овладели разными навыками и хитрыми умениями и, в конце концов, обрели божественную искру Разума… Ну, а итог тебе известен, итогом стало исцезновение целовецкой и нарождение нашей цивилизации.

— Ай да дедушка Касьянц! — восхищенно покрутил головою Крисц. — Ты у меня просто энциклопедия ходячая.

— Да уже скорее — сидяцая, — вздохнул дед. — Однако, скумекал ли ты, в цем соль или, как говорится, моральный подтекст этой старинной легенды?

— Что от мясоедства отказываться нельзя?

— Да не от мясоедства, задери меня Троехвостый! — воскликнул Касьянц с досадой. — Всеядность! Именно всеядность стала прициной нашей победы, а теперь является залогом дальнейшего господства на этой планете. Утратим ее — потеряем снацала перспективы роста, потом, глядишь, лидерство уступим и, в конце концов, вымрем по примеру целовецкой расы. Понял цто ли?

— Деда, но ведь дикие человецы еще встречаются?

— Это правда. Кое-где их колонии сохранились. В основном на тех местах, где прежде стояли целовецкие города. Вот там они, бывает, и водятся. Опасности особенной от них нет, потому к животной пище они так и не вернулись, хотя вред имеется: болезни всякие разносят, паразитов… слуцается, портят грибные плантации. За это последнее местные фермеры их дюже не любят и, полагаю, вскоре истребят уже подцистую. От так от… Хотя в империи пластинцатозубых, слыхал, диких целовецев приноровились как-то прируцать. Я тебе говорю! Зато у них всегда свежее мясцо. А целовецкое мясо — оно сла-адкое! Это уж я знаю, потому — пробовал.

— А как думаешь, дед, если все ж таки когда-нибудь мы все, вроде человецев, заделаемся вегетарианцами и утратим это… перспективы… короче, вымрем, кто придет нам вослед?

— Кто — наверное не знаю. Однако ж, в цем я совершенно убежден, так это в том, цто сменщики наши будут всеядны. А кто?.. Может, ими станут вон те хрущатые насекомые.

И дебелый седой пасюк указал предлинным розовым хвостом своим на затаившегося у самой притолоки черного таракана, который, казалось, внимательно прислушивался к беседе двух серых крыс.

Москва, Россия