Это происходило в Чикаго в закатные годы двадцатого века. Азарий Сосискин, преисполненный собственного величия добряк, не старый еще человек, монументально восседал за кухонным столом и в очередной раз смаковал текст своего объявления в русской газете:

Бурно развивающемуся, постоянно растущему бизнесу по сдаче квартир в аренду срочно требуются агенты. Зарплата от выработки.

Неограниченный потенциал роста.

Звонить по телефону…

— Ты бы лучше поискал себе работу, горе ты мое, — прервала его чтение жена Мура, гремя сковородкой.

— Не для того я сюда приехал, чтобы искать работу, — обиделся Сосискин. — Хватит, я уже двадцать лет отбарабанил на бывшей родине. Здесь надо делать бизнес. Вернее, бизнесы. Чем больше, тем лучше. (У него, кроме арендного, были две бригады по ремонту квартир и еще кое-что).

Потом супруги начали препираться по заведенному ритуалу: «Нет счастья» — «Да, но оно будет, потерпи немного» — «Нет больше сил терпеть эту дурость». Затем следовало молчание Сосискина — знак несогласия, выразившийся в мысли «Говорим: Мура, подразумеваем — дура», каковую мысль он не оглашал: все-таки, Мура приносит домой 12 долларов в час, из которых регулярно приходится что-то тянуть в бизнесы для латания дыр. Но это сегодня. А вот завтра… Цыплят по осени…

— Дэд, возьми трубку, тебе «колают», — это уже Марина, дочка, голос подала. За три года на «новой родине» она ловко манипулировала обломками бывшего и ростками будущего языков.

— Если по-английски, скажи, что ты моя секретарша, спроси, что хотят.

— Это миссис Фу из «Янцзы клинерс». Спрашивает, когда ты пикапнешь свой коут энд пэй фор ит. (Спрашивает, когда ты заберешь свой пиджак и заплатишь за работу).

— Скажи, что завтра, и повесь трубку.

Сразу же новый звонок.

— Марина, сними трубку!

— Сколько я буду страдаться от тебя, дэд? Когда кончится это смертевое наказание? Тэйк ит — там по-русски.

Пока Марина препиралась с матерью, по мнению которой дочь после колледжа шлендрает неизвестно где и с кем вместо того, чтобы делать уроки, а, по понятиям Марины, ведет «монахский» образ жизни без бой-френда Майка, которого позавчера навсегда «покидала за сексуальную скакучесть», Сосискин назначил кадидату в работники, робевшему на другом конце провода, встречу на завтра, в восемь утра, у пожарного гидранта, где он, Сосискин, подберет его в свой лимузин на пути в бизнес.

— Что ты ему сказал? — навострилась Мура. — Ты что, забыл, что я в эту субботу работаю? А кто меня на работу отвезет? А кто будет содержать тебя с твоими вонючими бизнесами? Ты, что ли?

Старость на носу, а он, как младенец, в бизнесы играется!

— Спокойно, Мура, спокойно! Я ему перезвоню и передвину его на полдень.

Может ведь мэр меня на завтрак пригласить! А насчет старости… Должна же быть какая-то компенсация за старость! А то — что: просто старый — и все? И больше ничего, только старый? Ну, нет, дудки! У меня все по-другому будет. Трамп тоже с малого начинал, а потом пошла и пошла цепная реакция…

— Мне уже надоело в сотый раз слушать эту муть, лысое ничтожество! — взорвалась Мура и скрылась в спальне, захлопнув дверь. Сосискин приуныл, но, вспомнив исторический прецедент, воспрял духом: «Ну, ничего, наше дело правое, победа будет за нами…»

Назавтра, ровно в полдень, Сосискин подкатил на своем задрипанном, с вмятинами и пробоинами, старом «Олдс-мобиле» к единственно свободному месту у пожарного гидранта. На тротуаре за гидрантом стоял, поглядывая на часы, молодой человек, брюнет запрограммированной Сосискиным внешности, который глядел сквозь «Олдсмобил» и досадовал, что этот лысый наглец занял место, предопределенное для длинного лакированного лимузина его благородного благодетеля.

— Вы Семен Пинис, — вдруг утвердительно изрек лысый, который распахнул пассажирскую дверцу и широким жестом пригласил садиться.

— Здрав-вствуйте… А в-вы… Азарий, простите, вы вчера не сказали ваше очество. А как вы узнали, что это — я?

— Я знаю все. А очества у меня нет. Здесь ни у кого нет очества, даже у Трампа, даже у президента страны. Можете меня звать просто Ази. А вы станете Сэмом, как дядя Сэм, уловили? А фамилию свою забудьте, как дурной сон.

— А что, что-нибудь не так?

— Совершенно варенья. Знаете ли вы, что ваша фамилия означает в этой стране? То же, что на нашей бывшей родине — слово из трех букв на всех заборах. А имя Семен здесь звучит как сперматозоид.

— Вы уверены?

— Совершенно варенья.

— Когда я въезжал, они написали мою фамилию «Пинилис» как «Пинис», пропустили две буквы, я начал протестовать, но переводчица сказала, что итс окей, в Америке все длинные фамилии сокращают. А, теперь ясно, чего она хихикала… Иди знай!

Сэм-Семен заметно пригорюнился. Сосискин принялся его утешать.

— Ничего, Сэмчик, не поделаешь. Ни в старом, ни в новом свете правды нет. Когда я в прежней жизни получал паспорт, паспортистку позвали к телефону, и она не дописала букву «д» в конце моей фамилии.

— Ну, думаю, так даже лучше. Но вcе равно не помогло: смотрю на списки зачисленных в институт, Соско есть, Сосков есть, а Сосискина нет. Но (тут он закономерно перешел на «ты«) ты все же свою фамилию в бизнесе не оглашай. У нас бизнес не пинисовый, а постоянно растущий, никаких падений он не знает. Уловил?

Пока ехали в молчании, Сэмчик-Семен напряженно соображал, что бы еще сказать или спросить.

— Ази, — спросил он сладким голосом, — а как прошел завтрак у мэра?

— У мэра? У како… Ах, да!

Сосискин красочно расписал завтрак в особняке мэра города. Настроение его взвилось воздушным змеем. Представился такой случай выпустить пар клокотавшей в нем значимости! Распаляясь, он переключил все свое внимание на прием восторгов пассажира. Сзади загудели…

— Ази, — неуверенно защебетал Сэмчик, — а почему вы едете так… почему вы сразу две полосы занимаете?

— Сэмми, раз я так делаю, значит, так и надо. Все, что я делаю — это правильно, — настаивал Сосискин, вгоняя машину в правую полосу, — Понял, нет?

Ответить Сэмчик не успел. Раздался скрежет тормозов: чуть было не проскочили «постоянно растущий»…

У входной двери в свою контору аренды квартир Сосискин несколько минут громыхал неисчислимым количеством ключей, оттопыривавших карманы его потертой кожаной куртки и притягивавших его и без того осевшую фигуру к благословенной Богом земле новой родины. Не нащупав нужного ключа, он высыпал из карманов все их содержимое, выдернул из кучи нужный ключ и, загрузив обратно карманы, отпер дверь. Войдя, царственным жестом указал Сэму на один из стульев, заплясавший под невеликой его тяжестью на разновеликих ножках. С «гарбиджа», подумал Сэм, это слово он уже освоил.

— Все руки не доходят подобрать подходящую мебель, — сказал Сосискин. — Так вот, начнем работать. Будешь водить наших клиентов по квартирам, отпирать двери этими ключами (он похлопал себя по карманам) и уговаривать их снять в аренду, а я буду тебе отстегивать процент в долларах. К работе приступишь, как только появится клиент.

— А анкету заполнять нужно?

— Я вижу, ты еще не отвык дрожать перед дверями ООН.

— Я там еще не был на экскурсии, я только приехал из…

— Я и говорю о нашей бывшей родине. Разве ты не дрожал перед дверьми Отделов Отпугивания Национальности (отрицательной, конечно) ?

Или будешь отрицать, что имел отрицательную национальность? Здесь ООН есть только на Ист Ривер, а вся остальная страна — это АПОЦ, то есть Ассоциация Прогресса Отставшей Цивилизации. Вот и наш бизнес является частью этой ассоциации. Мы осуществляем утвердитель-но-позитивные, политически корректные действия по переселению членов отставшей цивилизации из их разгромленных и сожженных домов в квартиры пристойных районов.

— Вот таких? — спросил Сэмчик, указав на приближающуюся к окну бритую голову.

— Совершенно варенья. Это, кажется, наш клиент.

Он угадал. Вошедший оказался ростом на две головы выше Сосискина и назвался Тайроном Вашингтоном. Он заявил, что ему нужна квартира в рент, торговаться он не собирается, и все, что ему нужно — это ключи. Сосискин достал специальный бланк и начал сам его заполнять, приговаривая, что верит м-ру Вашингтону на 100%, но форма нужна для отчетности. М-р Вашингтон охотно давал ответы на любые вопросы, немного ухмыляясь английскому языку Сосискина, а когда Ази спросил его, когда он собирается родиться, глаза его выросли до размеров баскетбольного мяча. Сэмчик напрягся и попытался подсказать тот же вопрос в прошедшем времени.

— Молчи, Сэмми, — сказал Ази, — раз я так сказал, значит, так и надо!

Продолжение следует…