…У крайнего дома хутора Белоцерковки, что на Полтавщине, две женщины перебирали картофель. Молчали, а думы их были одинаковы — о войне. Словно ураган, месяц с лишним назад она прокатилась через их край. А перед этим мужья обеих Оксан — Семергей и Колесник — ушли в армию.

Две Оксаны здесь, на хуторе, родились, выросли, вышли замуж за парней-хуторян. У Колесник четверо детей, а Оксане Семергей Бог детей не дал.

Уже первые тени сумерек легли на землю, когда внимание обеих женщин привлек мальчик, выходящий из леса. На спине он нес малыша. Он еле передвигал ноги. Увидев женщин, ребенок остановился. Потом решительно приблизился к хуторянкам и осторожно поставил мальчика на ноги. Первые его слова были: «Дайте воды, пожалуйста».

Оксана Семергей скрылась в своем доме и через несколько секунд вынесла кружку холодной родниковой воды. Старший мальчик (он назвал себя Мишей) сначала напоил меньшего (его звали Гришей), а потом сам утолил жажду. Женщины ни о чем не спрашивали. Но он решил рассказать этим незнакомым людям всю правду о себе и братике.

— Мы идем из Киева, — начал свой горький рассказ Миша.

— Из Киева? — удивленно повторили женщины. — Так сколько сотен километров вы преодолели?

Миша, не ответив на вопрос, продолжал: «После того, как немцы заняли Киев, на всех столбах появились афиши на немецком и украинском языках, требовавшие собраться евреям (жидам, как там было написано) утром около еврейского кладбища для отправки в безопасное место. Рано утром мы проснулись, оделись, взяли с собой все необходимое в дорогу и пошли в направлении еврейского кладбища. Мы — это мачеха Лейба, братик Гриша, сестричка Циля и я. Когда мы в толпе прошли более половины дороги, Лейба мне шепнула: «Миша, возьми Гришу и, когда я тебя толкну, удирайте — бегите из Киева. Нас ведут на расстрел». «А вы и Циля?» Услышав наш шепот, тихо, но твердо Циля сказала: «Я маму не оставлю».

В том месте, где улица делала крутой поворот, Лейба толкнула Мишу. Он с Гришей выбрался из толпы. Люди, стоявшие вдоль дороги, расступились и, как только дети скрылись, снова сомкнулись. Это произошло так быстро, что ни немцы, ни шуцманы ничего не заметили.

«Из Киева выбрались благополучно, — продолжал Миша. — И шли. Не знаю, сколько времени в дороге. Но Гриша дальше идти не может — ноги у него страшно опухли».

«Мы сидели, словно прибитые, — потом вспоминала Оксана Семергей. — Потом я поднялась, забрала обоих мальчиков к себе домой. Помыла их, накормила. Затем пришла моя тезка Оксана. Принесла детям еще теплые пирожки с сыром. Она меня ни о чем не спросила, но загадочно на меня посмотрела. Вытирая слезы, я сказала шепотом:

— Гришу я не отдам. Он будет моим сыном.

— А ты знаешь, что за укрывательство евреев немцы расстреливают?

— Знаю. Пусть меня расстреляют, но Гришу не отдам».

Когда уходила соседка, дети уже крепко спали. Оксана Семергей не ложилась спать. Она всю ночь просидела около их кровати, словно охраняя детский сон. На рассвете она разбудила детей. Дала им позавтракать. Вручила Мише сумку с продуктами и сказала, что Гриша останется у нее. Мальчик со слезами на глазах бросился к Оксане с криком: «Мама!»

— Сыночек мой, — обнимая и целуя его, сказала она. — Я тебя никому не отдам!

Еще не взошло солнце, когда Миша попрощался с братиком и его названной мамой. А у Оксаны Семергей начались тревожные дни. Как-то узнали шуцманы, что у Оксаны Семергей появился мальчик и, возможно, он — еврей. Ввалились они в дом целой ватагой.

— Ну, показывай своего жиденка, — потребовали они.

— Он — не еврей, а мой сын, который был у бабушки и теперь вернулся домой.

Если ей удалось уговорить шуцманов, то значительно труднее было с комендантом. Он потребовал, чтобы она принесла документ, который должны подписать 50 жителей хутора, что Гриша — не еврей. Оксана пошла из дома в дом, просила, умоляла. И собрала эти подписи.

…А Миша продолжал по ночам свой путь. Листья на деревьях набирали золотую окраску. А для еды он собирал яблоки и орехи. Но чувство голода не покидало его. С ужасом Михаил увидел широкую реку, которая несла свои воды с севера на юг. Плавать он умел: как и другие сверстники, во время каникул пропадал на Днепре. Но сейчас очень похолодало. Что делать, как преодолеть эту водную преграду?

Целый день Миша шел лесом вдоль реки, ища что-то, что бы помогло перебраться через реку. Неожиданно он увидел, что река сужается, и по установленной кладке передвигаются какие-то люди. Были слышны раскаты боя. С наступлением темноты бой усилился. По кладке уже никто не ходил. Миша осторожно подполз к реке и перешел на противоположную сторону реки. После этого он спрятался в лесу и, несмотря на голод и доносящиеся звуки боя, уснул.

Проснулся мальчик от света наведенного на него фонаря.

— А ну вставай, — приказал ему военный.

Патруль завел мальчика в комнату, где отдыхал комбат. Глянул он на мальчика, и защемило его сердце. Как он был похож на его сына, оставшегося в Киеве! Комбат приказал мальчика выкупать, накормить и уложить спать.

Проснувшись, Миша рассказал ему все, что знал и видел в Киеве. У комбата выступили слезы. Ведь он — тоже еврей и не знает, выбралась ли его семья из Киева.

— Ты можешь уехать, куда хочешь. Я тебе дам денег.

— Некуда мне ехать. Хочу остаться в воинской части и мстить врагу за все его преступления, — ответил мальчик.

Капитан добился, чтобы Мишу зачислили в состав воинской части, как сына полка. Затем ему выдали автомат, и он принимал участие в боях наравне со всеми воинами. Миша назвался Смоленским. Хотя в действительности его фамилия была Смоляк. Так Смоленским он остался на всю жизнь.

А вот этот бой на Житомирщине он особенно запомнил. Часть, в которой Миша служил, отбила очередную атаку немцев. Было это в январе 1944 года. Вражеская пуля угодила ему в правый плечевой сустав, повредила лопатку и зацепила кость. Сержант Михаил Смоленский попал в госпиталь в Свердловской области. Дважды врачи вынуждены были оперировать его. Во время первой операции хирурги вынули из плеча пулю. Потом они сделали частичную резекцию правой лопатки. Михаил остался калекой на всю жизнь.

…Словно в калейдоскопе, проходили дни, недели, месяцы. В мае 45-го теплый весенний ветер принес весть о победе. А 1 сентября Гриша пошел в школу, в первый класс. Еще через три недели на хутор Белоцерковка приехали гости: Миша с отцом. Оксана не могла насмотреться на Мишу — неужели это тот несчастный мальчик, который вышел из леса, неся на руках младшего братика. Теперь перед ней стоял настоящий мужчина. На груди у него сверкали боевые награды и нашивка о ранении.

Тут же состоялся и семейный совет. Гриша не хотел возвращаться в Киев. Хозяйка рассудила так: «Пусть Гриша учится там, где он начал. Для нас он был и остается сыном…» Отец согласился с Оксаной…

А когда Гриша закончил 7 классов, названная мама сказала:

— Сыночек, поезжай в Киев и учись дальше. А к нам приезжай в гости.

Он так и сделал. Окончил ремесленное училище и стал строителем. Женился, завел семью. «Но ему не повезло, — пишет в Полтавской областной газете журналистка Лариса Шарай. — На стройке произошел несчастный случай, и Гриша погиб.» Дети Гриши — сын Виктор — живет в Умани, а дочь Люба с матерью Клавой — в Израиле.

Михаил Смоленский

…В эти дни я познакомился с дочерью Михаила. Любовь Михайловна Смоленская рассказала мне о дальнейшей судьбе ее отца. После войны он окончил Киевский техникум легкой промышленности и более 30 лет работал мастером красильного цеха хлопчатобумажной фабрики имени Розы Люксембург. В 1990 году Любовь Михайловна с семьей приехала в Бруклин. Здесь жил с семьей и брат Любы — Дмитрий. Через 2 года по ее вызову в Америку приехал отец с семьей. Они поселились в городе Кливленд (штат Огайо).

Михаил добился присвоения Оксане Семергей звания Праведник Мира. Кроме того, он постоянно посылал этой замечательной женщине деньги, подарки.

В июле нынешнего года Михаил Смоленский скончался в возрасте 80 лет.

Люба говорит: «Никогда не забудем Бабий Яр, который мог стать могилой для нашего отца и дяди, где погибли десятки тысяч безвинных людей. Мы поклоняемся памяти Оксаны Семергей и других добрых людей из хутора Белоцерковка, которые спасли самых дорогих нам людей».

Бруклин, Нью-Йорк