– Меня зовут Марша — представилась нам семидесятилетняя волонтёр —преподаватель английского языка. Для нас, совсем недавно прибывших в США иммигрантов, было странно такое знакомство с солидной пожилой дамой. «Как у меня повернётся язык назвать её «Маршей», если она целая «Марья Ивановна», — подумал я и, оглянувшись на соседей, уловил в них ту же мысль. Но странного было настолько много, что я не задержался на этом утверждении.

Необычно было и то, что уроки проходили в зале молитв еврейской синагоги и то, что приветствовавшему нас раббаю с довольно пышной бородой — под стать его телосложению, было всего тридцать лет, хотя я без колебаний дал бы ему все пятьдесят. Раббай неплохо говорил по-русски, с несколько местечковым акцентом. Когда-то он жил в России и уехал с семьёй в Израиль в подростковом возрасте.

Марша вела группу второй ступени, куда я проник довольно нахальным образом. Не мог же я пойти в первую ступень, куда поступила моя жена, не знавшая ни «бум-бум» на английском, так как по советской традиции изучала немецкий. Вот такая непонятная тенденция в обучении иностранным языкам была в наших школах. Видимо, было какое-то секретное предписание относительно предрасположения мальчиков к английскому и неспособности к нему женской половины. Или — чтобы не было обидно женщинам — мальчики были неспособны к изучению немецкого так, как это могли делать гены только девочек?

Конечно, мне было обидно пойти в первый класс, когда я уже знал такие выражения, как «Хелло» и «Хау ар ю?». Обманув бдительность проверяющих именно этими выражениями, я и попал в класс Марши. В дальнейшем она часто интересовалась, каким образом я попал к ней в группу, и я неизменно отвечал, что только благодаря своим способностям. Она недоверчиво смотрела на меня, разумеется, не понимая моего юмора, хотя класс весьма благосклонно воспринимал мои ответы.

Марша вела занятия чересчур агрессивно и напористо. Урок проходил на высоком накале, и нам, иммигрантам, приходилось быть в напряжении, что совершенно противоречило нашим прошлым методам обучения. Ведь мы ещё должны были обсуждать между собой проблемы вэлфера, а когда это можно было делать сообща, если не на уроке? Здесь же мы делились опытом урывания различных льгот из волшебной системы Медикейда.

Кроме того, ещё со школьных времён я обладал вредной привычкой запускать реплики «с места». Эти наскоки дорого мне стоили, так как я постоянно был «в контрах» с преподавателями. Но переделать себя я уже не мог, и мои проблемы возродились уже на этом континенте. Оказывается, и американским преподавателям не нравится такое свободное, раскованное, а главное, демократическое поведение. Поэтому, я полагаю, Марша во сне мечтала, как бы от меня избавиться. Но обучение было добровольное, и она сама себя обрекла на мучения общения со мной.

Поскольку группа была, в общем-то, спокойная, то это компенсировало мои отвлекающие реплики. Интересно, что в группу входили и те, кто неплохо знал английский, и те, кто чуть-чуть помнил его с юношеских лет. Поэтому был большой диапазон восприятия обучающихся. Наряду с таким просвещенцем, каким был Семён, молодой профессор из Киева, великолепно знавший английский, так как преподавал его в университете, обучался такой неуч, как я, знания которого оканчивались в далёком детстве, поскольку институт я заканчивал вечерний, где иностранный не преподавался.

Накануне отъезда в Америку я сделал попытку несколько улучшить свои знания весьма непосредственным способом знакомства с китайцем. Да, именно с китайцем. Дело было в Биробиджане, где я прожил полтора года перед отъездом в Америку. На наш строящийся завод крупнопанельного домостроения, где я работал главным инженером, по каким-то внешнеторговым соглашениям прислали отряд китайцев. Их количество явно превышало потребность в четыре раза. В отличие от сложившегося мнения, что китайцы очень трудолюбивы, приехавшие «трудящиеся» были явно из противоположной категории. Возможно, они решили несколько расслабиться, и потому, делая обходы по заводу, я то и дело натыкался на спящих в любом месте и положении, но преимущественно в лежачем, «замученных» китайцев. Было такое впечатление, что наконец-то они дорвались до своей мечты — выспаться на советском заводе. На меня они не обращали абсолютно никакого внимания и не делали даже попытки подняться. Я обратился к их начальнику, интеллигентному молодому человеку, но оказалось, что он совсем не знает русского. С трудом, через переводчика, выяснилось, что он преподаватель университета и его мобилизовали на эту работу, в которой он совершенно не компетентен, и что ему наплевать, как работают его соотечественники. Пусть за этим следит главный начальник, который постоянно пьянствует в гостинице.

Узнав, что он изучал в университете английский, я предложил ему пользоваться им для контакта между нами. При этом ни он, ни тем более я, не особенно блистали знаниями. Но идея показалась заманчивой, поскольку давала возможность хоть какого-то общения. И вот мы начали вспоминать отдельные слова и сводить их в предложения. Эффект был необычайный! Никто нас не понимал, и первое, с чего мы начали, — это ругать наше начальство. Особенно усердствовал Чан, ненавидевший своего чванливого и тупого начальника — настоящий стереотип китайского болванчика. У меня же был директор уголовного качества. На этой почве мы с Чаном хорошо подружились. Другое дело, была ли полезна для моего английского эта интернациональная дружба.

Вот теперь Марша выяснила, что, видимо, мы чересчур увлекались практикой использования негативных слов. Впрочем, эти знания впоследствии тоже пригодились. В общем-то, на бытовом уровне я уже мог объясняться и даже иногда удачно шутить. Конечно, Семён быстро пошёл в гору и вскоре стал переводчиком Марши. Кстати, интеллигентные родители Сёмы, на моё удивление, оказались истинно верующими людьми, что являлось исключением среди иммигрантской среды. Посещая синагогу, я всегда встречал эту пару, читающую молитвенники на хибру. В тот первый год праздник Пейсах совпал с днём рождения моего сына. Мы ожидали гостей из числа его приятелей. Подготовляясь к их приёму, я зашёл в русский магазин, чтобы купить какие-то продукты. Когда с хлебом в руках я подошёл к кассе, то встретился с разгневанным взглядом всегда приятной и вежливой Сёминой мамы. Она не сумела сдержать себя в рамках официальной благожелательности и с негодованием бросила в мою сторону: «Как вы можете сейчас покупать хлеб? Ведь надо же иметь приличие!». Я стоял, поражённый её необычным поведением, и недоумевал, что же я такого натворил. В последнюю минуту до меня дошло — я вспомнил письмо синагоги о поисках «хомеца». «Но я покупаю этот хлеб для гостей-гоев», — пробормотал я, сумев сообразить, что это действительно так. Друзья сына были из школы. Сёмина мама удовлетворилась этим ответом, и  её обычная добрая улыбка вернулась назад. Но мне это наставление уже запомнилось на всю жизнь. В промежутках между уроками часто выступал с лекциями по иудаизму раббай синагоги «Брис Авраам».

Очень доходчиво он вводил нас в мир нашей истории и традиций. Нам открылись знания, ранее являвшиеся крамольными. Штамп «сионизм», бывший тогда почти синонимом слова «шпионаж», закрывал нам доступ к изучению национальных истоков еврейской истории. Так, шаг за шагом, одновременно с изучением английского, вырисовывалась стратегия выживания нашего народа. Она зиждилась на исполнении обрядов и заповедей Торы. Это было ново и необычно в нашем мировоззрении. Мы шли ощупью, спотыкаясь о «камни» идей коммунизма. Я видел, как на глазах перевоплощалась в ярую сионистку жена Сёмы, Лариса. Будучи русской, она, тем не менее, приняла иудаизм, и с каждым днём её познания и вера крепли. Она первой из нас надела кулон «звезда Давида» и смело вступала в полемику с раббаем по вопросам, в которых мы, истинные евреи, пока ещё мало разбирались. Вскоре, с помощью «еврейских грантов», Сёма поступил в Нью-йоркский университет — ему необходимо было подтвердить свою учёную степень. А через два года, успешно доказав своё право на ношение звания доктора наук, он закончил университет и теперь уже сам стал профессором одного из них в Нью-Джерси. Я же с нового года продолжил изучение английского в колледже «Юнион Каунти». К сожалению, здесь явно занизили мои знания и определили в группу, где студенты начинали изучение с «нуля». Зато теперь я был первым среди последних и весной  уже перешёл на первый курс.

Преподаватель Джим был чудесным парнем с хорошим чувством юмора, в связи с чем мы с ним отлично подружились. Он поощрял мои шутки как один из способов развития английской речи, и потому у меня не было с ним проблем. Пока у меня был запас знаний, всё шло хорошо. В сентябре, встретив Джима, я был в шоке. Он стал неузнаваемым — осунулся, похудел, глаза его потускнели, исчезла живость преподавания, а главное, пропало чувство юмора. Изумлённый таким перевоплощением за летний отпуск, я не выдержал и, вопреки американским обычаям, поинтересовался причиной такого изменения. И вот что я узнал: оказывается, Джим скоропалительно женился на чудесной испаноязычной девушке, которая оказалась, только по большому секрету, весьма сексуально озабоченной особой. Он признался мне, что долго не выдержит такой жизни. После окончания этого семестра я больше не встречал Джима. Возможно, что он выжил, мало ли какие чудеса бывают в жизни…

Новый педагог, миссис Родберг, была обаятельнейшая женщина, хотя бы потому, что очень редко вызывала меня для проверки усвоения урока. Очевидно, не в пример другим учителям, она доверяла моим знаниям. Резкое разочарование она получила, когда состоялся первый же тест. Я имел невинную привычку косить глаза в лист соседа, как бы проверяя правильность моего понимания заданного теста. Оказывается, здесь это непредумышленное заглядывание в чужой лист является самым серьёзным нарушением студенческой этики. Оно трактуется как «списывание» и жестоко карается удалением из аудитории и аннулированием теста. Вот тут-то миссис Родберг и показала свой, отнюдь не ангельский, характер. Она каким-то образом заметила моё заглядывание и с возмущением предупредила, что удалит меня. Я как-то не придал значения этим угрозам и, считая, что остаюсь невидимым для неё, продолжил своё «творчество». Кроткая до сих пор миссис Родберг коршуном налетела на меня и потребовала, чтобы я пересел на отдалённое место. Иначе — сами понимаете, что стояло за этой угрозой. Одним словом, скандал был грандиозный. Я объяснил педагогу, что я близорукий и что всё равно ничего не вижу. В общем, я всё-таки сдал тест. Дальнейшее моё обучение столкнулось с плохим усвоением материала. Как-никак, я приходил после ночного бдения на работе «секюрити офицера», и, конечно, меня постоянно клонило в сон. После очередного семестра я, осилив два с половиной левела, оставил учёбу.

Моё образование довершила практика уличного общения с народом и необходимость понимания указаний босса. Однако особенного прогресса я не добился и потому закончил свою карьеру в героической и таинственной роли «секюрити».

Элизабет, Нью-Джерси